Skip to content

03.04.2015

ЭТО ВАМ НИЧЕГО НЕ НАПОМИНАЕТ?

1719896_a193c12c

Виктория Токарева — УПК

УПК – это учебно‑производственная практика. Мы с Викой проходим практику в магазине. Мы надеваем белые халаты, белые шапочки, как пилотки у стюардесс, и начинаем продавать продукты населению.

Я продаю штучные товары: бутылки кефира, пакеты с молоком, творожные и плавленые сырки.

Моя очередь движется довольно быстро, я даже вхожу в азарт, и мне довольно интересно.

Наша руководительница практики Зинаида Степановна говорит нам, что в профессии продавца должна быть артистичность. Продавец и артист должны иметь общие профессиональные качества: а именно – обаяние.

Я довольно быстро освоила обаяние. Это нетрудно. Для того чтобы проявить обаяние, надо испытывать интерес к человеку по другую сторону прилавка. А именно – к покупателю. Надо смотреть на него так, будто ты давно его знаешь и теперь рада встрече.

Между прочим, я не притворяюсь. Мне действительно нравятся человеческие лица и интересно угадывать – что стоит за каждым лицом. Некоторые считают, что лицо – не показатель. Мало ли какое у человека лицо. Например, он некрасивый, а у него замечательная душа. Я уверена, что если замечательная душа, то человек некрасивым быть не может. Лицо похоже на самого человека. У дурака, например, не может быть умного лица.

Вот передо мной старик. У него детское, безмятежное выражение, и я догадываюсь, что он очень доверчив. И именно поэтому мне хочется обслужить его особенно хорошо, быстро и точно.

А вот женщина с пронзительными глазами. Эта своего не упустит. Если я сделаю что‑нибудь не так, она меня просто изничтожит. Я ее боюсь, поэтому я делаю все так, как следует. Однако не улыбаюсь.

Рядом со мной на соседних весах – моя подруга Вика. Мы дружим с ней с первого класса. Она кажется мне самой умной и самой красивой. Дружба тоже должна включать в себя элемент восхищения. Если бы я Викой не восхищалась, то я не могла бы с ней дружить.

Вика взвешивает на весах сыр и масло. Ее очередь движется медленно, как будто застыла на одном месте.

У Вики сегодня отвратительное настроение, и она не намерена быть обаятельной. Ей не хочется быть обаятельной, а притворяться она не желает. Вообще притворяться – нехорошо. Но ведь покупатель не виноват в ее плохом настроении, и не надо втягивать его в свое настроение.

– Вовка подлец! – говорит мне Вика.

Вовкина подлость состоит в том, что он нашел себе другую девочку с немыслимой фамилией Альтер‑Песоцкая. И они уже с этой Альтерой ходили на школьный огонек, и все их видели.

– А что ему еще оставалось? – вступаюсь я за Вовку.

– Девушка, кефир свежий?

– Свежий, – отвечаю я и улыбаюсь.

Я отвечаю, а сама думаю про Вовку.

Вовка был центром и душой нашей компании. А теперь компания распадается. И это очень жаль. Настолько жаль, что даже не хочется ходить больше в школу.

Вовка любил Вику, и все знали об этом. А Вика Вовку не любила. И все тоже знали об этом. Вика ужасно гордилась своей победой и всячески ее демонстрировала.

Но на прошлом сабантуе по поводу дня рождении Хали (вообще он Халимовский) Вовка выпил чуть не целую бутылку вина и сказал, что помирает. И действительно, ушел в другую комнату, лег на диван и стал помирать. Губы у него посинели, ногти тоже посинели, он мелко задрожал и заклацал зубами.

На это никто не обратил никакого внимания, все веселились под маг, топали ногами, как стадо носорогов. Я сказала Вике, что Вовка помирает, но Вика решила, что он помирает из‑за неразделенного чувства, и заплясала еще радостнее.

Тогда я села возле Вовки и стала плакать. Через какое‑то время Вовка ожил, и я смогла спокойно уйти домой. Халя хотел меня проводить, но я не разрешила. Я хотела остаться одна.

Дома я все рассказала маме. Мама спросила:

– А ты где сидела, в голове или в ногах?

– У изголовья, – вспомнила я.

– А он видел, что ты плакала?

– Нет.

– Вот и напрасно, – сказала мама. – Надо было сесть у его ног. Тогда бы он видел.

– А зачем? – удивилась я. – Я плакала не затем, чтобы он видел. Мне просто было его жалко.

– Надо же… – сказала мама.

– Ничего не «надо же», – обиделась я. – Какие‑то вы все…

– Вот чек, – напомнила женщина с челкой и подвинула мне чек.

«А почему она не на работе?» – подумала я о женщине, но спрашивать, естественно, не стала. Взяла чек и проверила сумму.

Вика рядом со мной заворачивала сыр в бумагу.

– А бумага, как картон, – сказала женщина с пронзительными глазами, та, что стояла недавно в моей очереди. Она заняла в обе сразу, для экономии времени. – Небось сто граммов весит. Только бы надуть…

Вика промолчала.

– Неужели нельзя в пергамент заворачивать? – не отставала женщина.

– А где я вам пергамент возьму? – спросила Вика. – Был бы, так и заворачивала.

Я внимательно следила за конфликтом, готовая вступиться в любую минуту.

– У меня такое чувство, как будто он плюнул мне в лицо, – сказала Вика мне, игнорируя свою недовольную покупательницу.

– И напрасно, – возразила я.

– Мне кажется, на меня все смотрят и показывают пальцем. Это ужасно.

– Что ужасно? Ты же его не любила?

– Но он был! Я ему верила! Он меня обманул!

Вика швырнула сыр, и он проехал по прилавку прямо до покупательницы с пронзительными глазами.

– Нахалка! – сказала она. – А еще молодая…

– Сами вы молодая, – ответила Вика, но это прозвучало как «сами вы нахалка».

Женщина стояла и не знала – обижаться ей или нет.

– Ну конечно, молодая, – мягко поддержала я Вику.

Женщина перевела на меня пронзительные глаза и решила, что при всех обстоятельствах, даже будучи нахалкой, лучше оставаться молодой. Она забрала свой сыр и отошла.

…Однако Вовка заметил тогда, что я плакала. Мало того, что он заметил, – это произвело на него сильное впечатление. На другой день он ходил подавленный от перевыпитого вина и от впечатления. А потом подошел ко мне и сказал:

– Нам надо поговорить.

– Давай, – согласилась я.

– Не сейчас. И не здесь.

– Почему?

– Потому, – объяснил Вовка. – Я тебе позвоню.

Я пришла домой. Села и стала ждать, глядя на телефон. Но Вовка не позвонил.

Я подождала до одиннадцати, а потом легла спать. И вот, когда я легла, он позвонил.

– А почему так поздно? – удивилась я.

– Звезды…

Я хотела пообижаться и покочевряжиться, но передумала. Стала торопливо одеваться.

– Ты куда? – спросила мама.

– Щас… – неопределенно ответила я.

Хлопнула дверью и сбежала вниз.

В небе действительно стояли звезды, и разговаривать в такой обстановке действительно не то, что в школьном коридоре.

Вовка стоял против моего парадного, ссутулившись, сунув руки в карманы, и без шапки.

Я подошла к нему. На его волосах и ресницах лежал снег.

– Я люблю тебя, – сказал Вовка.

У меня внутри что‑то перевернулось от неожиданности и от торжественности.

– Я знаю тебя с первого класса, а увидел только вчера. Я не понимаю, как можно любить кого‑то еще, кроме тебя.

Я молчала. Не знала, что сказать.

– Не отвечай! – приказал Вовка. – Не говори ничего. Подумай! А завтра мы поговорим.

Я вернулась домой.

– Ну что? – спросила мама. – Влюбился?

– А как ты догадалась? – растерялась я.

– Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. А что надо делать?

– Тебе придется выбрать, – сказала мама.

– Между Вовкой и Викой? – спросила я.

– Нет. Между собой и собой. Какую ты себя выберешь?

– В каком смысле? – не поняла я.

Мама долго ничего не отвечала. Потом сказала:

– Бывает, в детстве упадешь с крыльца и не заметишь. А потом через десять лет горб вырастет. И умереть нормально не сможешь. Гроб круглый делать придется.

Я стащила сапоги и села на диван. Снег начал течь с волос по моему лицу.

– Я не плачу, – сказала я. – Это снег.

– Можешь и поплакать, – разрешила мама. – Выбор не всегда легко дается.

Я не спала тогда всю ночь. Мне хотелось, конечно, иметь свою победу, повесить ее на грудь, как орден, и чтобы все видели. Но можно ли получать ордена такой ценой?

– Девушка, я просил молоко, а вы дали кефир.

– Извините, пожалуйста… – Я исправила ошибку.

– Хотя, знаете, дайте мне и молоко, и кефир.

Я подала еще один пакет.

– Нет. Все‑таки не надо… – передумал покупатель. – Или все же дайте…

Я поставила пакет на прилавок.

– Нет. Все‑таки не надо, – окончательно решил покупатель.

Очередь занервничала, а я нет. Я знаю, что для некоторых людей проблема выбора – просто мучение. Чего бы этот выбор ни касался.

– Я советую вам взять, – сказала я. Я знала, что совет со стороны в таких случаях очень помогает.

– Почему? – насторожился покупатель.

– Пусть будет. Чтобы лишний раз не ходить.

– Вы совершенно правы! – с благодарностью сказал мой покупатель, и его глаза засветились истинным счастьем – не от приобретения кефира, а оттого, что я освободила его от мучительной проблемы.

– Придурок, – тихо сказала Вика, когда он отошел к кассе.

К Вике протиснулась женщина с челкой – та самая, которая не на работе.

– Почему у вас масло крошится? – спросила она и развернула бумагу, показывая масло.

– Я не знаю, – сказала Вика.

– Оно что, мороженое?

– Нет. Оно масло.

– Я понимаю, что масло. Оно что, в морозилке у вас хранится?

– Я не знаю. Не пробовала.

– А вы попробуйте.

– Зачем?

– Чтобы знать, что вы продаете.

Челка развернула пакет и стала двигать его к Викиному лицу.

– Спасибо. – Вика отодвинула пакет. – Я масло без хлеба не ем.

– Да что вы ей суете? – возмутился мужчина в лыжной шапке. – Несите директору, пусть он пробует.

– А у директора что, корова своя? – спросила Вика.

– Это вас где так учат? В школе? – спросила Челка.

– Чему учат? – не поняла Вика.

– Где у вас жалобная книга? – потребовала Челка.

– Да что вы пристали к человеку? – спросил носатый парень из очереди. – Она‑то при чем…

Вот этого не надо было делать. Если бы парень не заступился за Вику, она бы собралась с духом и справилась с Челкой. Но он ее пожалел. И Вике тоже стало себя жалко. У нее на глазах выступили слезы. Она резко повернулась и пошла от прилавка в глубину магазина.

Очередь недовольно заурчала, оставшись без продавца. Я тут же метнулась к Викиным весам и сказала Челке:

– Возьмите сметану. Сегодня очень свежая сметана. Только что привезли. И очень мало осталось.

Я точно знаю, что таким Челкам важно, что мало осталось. Что кому‑то не достанется. Что у нее есть шанс «ухватить».

– Возьмите три пачки, – посоветовала я и поставила перед ней три пластмассовых пакетика. И взяла следующий чек.

Я торговала за двоих и едва успевала поворачиваться. У меня руки заболели оттого, что все время находились во взвешенном состоянии.

Челка стояла и выбирала между жалобой и сметаной. Я была уверена – она выберет сметану, потому что жалобу в борщ не положишь и не съешь. Но Челка выбрала то и другое. И сметану, и жалобу.

…Я не спала тогда всю ночь. Я думала, что если выберу Вовку, то Вика потеряет сразу все: и любовь, и дружбу. Как она дальше станет жить? То есть она, конечно, останется жить. Но как… Весь мир будет казаться ей фальшивым и непрочным, состоящим из вовок и наташек.

Прошли сутки. Настали новые одиннадцать часов вечера. И точно такие же выступили звезды. А Вовка стоял другой. Он как будто похудел, перестрадал за эти сутки. Я вдруг увидела, что он – очень красивый и сложный человек и недаром является душой общества и центром компании. Все остальные – безликие рядом с ним. Без лиц.

– Я не могу предать Викины глаза, – сказала я Вовке заранее заготовленную фразу. – Я не могу начинать свою жизнь с предательства.

Я смотрела на Вовку и хотела, чтобы он меня опроверг. Сказал что‑то такое, отчего все стало возможно. Но он молчал.

– Я никому не нужен, – сказал вдруг Вовка. – Ни матери, ни отцу, ни тебе. Никому.

Я вспомнила, что родители у него разошлись и подкинули Вовку бабке. А сами завели новые семьи с новыми детьми.

Вовка повернулся и пошел. Мне захотелось крикнуть: «Не уходи!»

Но тогда первая часть моего выступления не совпадала бы со второй. Потому что смысл первой части был «уходи». А второй – «останься».

Вовка ушел.

Я вернулась домой и ждала, что он позвонит. Но он не позвонил. Он мне поверил.

– Масло хорошее? – спросила меня девушка в спортивной куртке.

– Хорошее, – грустно сказала я. – Но оно крошится.

– И что это значит?

– Ничего не значит. Просто его неудобно мазать на хлеб.

– А я и не мажу, – грустно сказала девушка, и мне показалось, что она тоже отказалась от любви во имя дружбы.

У дверей встала наша уборщица тетя Настя, чтобы никого не пропускать. Наступало время обеденного перерыва.

Я разметала остатки своей очереди, вернее, своих очередей.

Магазин опустел.

Я пошла искать Вику. Она сидела в хлебном отделе на мешке с сахаром и плакала.

– Сахар подмочишь, – сказала я, и села рядом с ней, и положила голову на ее плечо.

Мы обнялись и стали плакать вместе. И у меня были все моральные основания плакать на Викином плече.

В склад заглянула наша руководительница Зинаида Степановна. Она была красивая и румяная, как матрешка. И фигура, как у матрешки.

– А, вот вы где, – обрадовалась Зинаида Степановна. – Вас к директору.

Мы с Викой поднимаемся и идем к директору – мимо отдела заказов, где стоят блатные и инвалиды. Мимо склада, где таскают ящики рабочие и от них уже в середине дня пахнет водкой.

Поднимаемся на второй этаж к директору. Он сидит у себя в кабинете, за своим столом, – довольно молодой, худой и печальный. У него язва желудка, и он не может есть дефицитные продукты. Может быть, поэтому он и печальный. А может, потому, что его уже с утра одолели человеки. Ведь они все едят. Жуют, перетирают зубами пищу и хотят, чтобы она была хорошей.

И еще я заметила, что нам, продавцам и директору, приходится, как правило, иметь дело с людьми неважными. Хорошие, интеллигентные люди берут молча то, что им дают, и идут домой. А вступают в контакт с нами такие вот Челки, которым дома скучно и для них склоки заменяют творчество. И они творят.

Директору следует нас отчитать, но ему ругаться не хочется. Он смотрит на нас, как унылая собака, и спрашивает:

– Ну что, девочки?

Вика вдруг прыскает. Ей стало что‑то смешно. Я посмотрела на директора и увидела, что «молния» у него на брюках застегнута не до конца и торчит клок розовой рубахи.

Я тоже прыскаю, и мы начинаем помирать со смеху.

Директор не понимает, в чем дело, однако смех действует на него как инфекция. Он заражается смехом, ему тоже хочется смеяться, но он не имеет права. Он должен сделать нам «втык» за жалобу в жалобной книге.

– Нехорошо, девочки… – начинает директор.

И мы прямо валимся от хохота.

«Прав не тот, кто прав, а тот, кто счастлив, – думает директор. – Просто счастлив, и все».


« »

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments