Skip to content

23.12.2011

ИСКАТЕЛИ ШАМБАЛЫ

 Не будет преувеличением сказать, что практически с самого своего возникновения советские спецслужбы проявляли живой интерес к разного рода оккультным исследованиям и, соответственно, к организациям и лицам, этими исследованиями занимавшимся. При этом ставились сразу две задачи: во-первых, пресечь вредную для «нашего дела» деятельность буржуазных мистиков, а во-вторых, изучить возможности по использованию паранормальных сил и явлений на благо пролетарской революции. В этом отношении новая власть чем-то напоминала средневековых феодалов, которые, с одной стороны, преследовали в своих впадениях всяческую ересь и отправляли колдунов и ведьм на костер, а с другой — втайне пытались решить проблему получения философского камня, эликсира жизни, превращения обычных металлов в золото.

       Свидетельством неподдельного интереса ВЧК к мистическим исследованиям может служить следующий эпизод. В октябре 1918 года известный петербургский ученый-биолог и оккультист Александр Васильевич Барченко был неожиданно для себя вызван в Петроградскую ЧК. Заметим, что дело происходило в один из пиков «красного террора» и потому такой вызов, мягко говоря, не сулил ничего хорошего. В кабинете, куда пригласили Барченко, присутствовали несколько чекистов: Александр Юрьевич Рикс, Эдуард Морицевич Отто, Федор Карлович Лейсмер-Шварц и Яков Григорьевич Блюмкин (известный в Петрограде под псевдонимом Константин Константинович Владимиров). Не на шутку перепуганному ученому сообщили, что на него поступил донос. Осведомитель сообщал об антисоветских разговорах Барченко с близкими ему людьми. К удивлению Александра Васильевича, чекисты повели себя тактично и заявили о своем недоверии к доносу. Они испросили лишь разрешение посещать лекции по мистицизму и древним наукам, которые доктор проводил в аудиториях Тенишевского училища и на дому у своих знакомых. Разумеется, Барченко дал согласие, и действительно после этого он видел сотрудников питерской ЧК на нескольких своих выступлениях.

    Следует отметить, что борьба органов ВЧК—ОГПУ—НКВД против масонских и других мистических организаций была в значительной степени оправданной. Ведь среди последних состояли не только безобидные участники спиритических сеансов, пытавшиеся вызвать дух Наполеона, чтобы узнать, долго ли продержится власть большевиков. Как мы теперь знаем, масонами были большинство членов Временного правительства: Львов, Керенский, Гучков, Некрасов и другие.

    Кроме того, как показывает история дореволюционной России, члены масонских лож постоянно использовались как агенты влияния в пользу западных государств. Поэтому неудивительно, что секретные службы Российской империи традиционно интересовались тайными обществами, существовавшими на Западе, и, в первую очередь, масонскими ложами.

    В 1895 году в Париже председателем Верховного совета мартинистов Энкосом Жираром (эзотерическое имя — Папюс) был принят в масоны В. В. Муравьев-Амурский. В этом событии не было бы ничего особенного, если б не одно обстоятеяьство: вновь обращенный являлся полковником русской армии и военным атташе Российской империи во Франции.

    В 1899 году Муравьев возвратился в Петербург, где основал ложу с непосредственным подчинением парижской штаб-квартире мартинистов. Сам же бывший атташе и брат министра юстиции являлся в то время генеральным делегатом ордена и занимал эту должность вплоть до 1907 года, когда парижские мартинисты лишили его права представительства за откровенный саботаж.

    Чарльз Уильям Гекертон в капитальном труде «Тайные общества всех веков и всех стран» (1874) посвятил мартинистам всего двенадцать строк. Упомянув одного из основателей этого движения, некоего Сен-Мартена, автор заканчивает словами: «Орден, измененный им, распространился из Лиона в главные города Франции, Германии и России. Ныне он не существу-ет». Однако на самом деле во времена Гекертона орден еще существовал.

    Вообще, любая масонская организация — это элитарный политический клуб. Мартинисты к этому присовокупили культ древней магии.

    Родоначальником мартинизма считается живший во второй половине XVIII века Мартинес де Паскуалис. Еще одним деятелем, внесшим немалый вклад в пропаганду этого течения, стал Клод де Сен-Мартен. Постепенно два имени, слившись, дали название целой ветви «вольных каменщиков».

    Неизвестно, был ли знаком Николай II с трудом Чарльза У. Гекертона, однако царской чете во время визита в Париж был представлен президент Верховного Совета мартинистов, генеральный делегат каббалистического ордена Розы и Креста господин Папюс. Он свел венценосца с уроженцем Лиона медиумом Филиппом. Николай II, пораженный сверхъестественными способностями «старца», пригласил того перебраться в Санкт-Петербург, суля престижную должность медика Военной академии, звание генерала и статского советника. Вскоре мрачная тень Филиппа уже наводила ужас на сенаторов и министров, оценивших его влияние на события в стране: когда японские самураи теснили русские полки под Мукденом, в апартаментах Николая Филипп вызывал духа отца императора — Александра III, и тот давал стратегические рекомендации, отзывавшиеся на решениях Верховного командующего и Генштаба Особый отдел департамента полиции пытался дискредитировать всесильного лионца, но тщетно: императора уже ввели в ложу Розы и Звезды, созданную Филиппом в Санкт-Петербурге.

    Мартинизм существовал в России и раньше — с конца XVIII века. Глубоко законспирированная организация ежегодно «рекрутировала» десятки способных профанов и распространялась по самым отдаленным провинциальным городам. В отличие от франкмасонов, обожествлявших торговлю и капитал, у поклонников учения Сен-Мартена были свои склонности, определившие и государственный интерес: традиционное внимание к мистическим тайнам, гипнозу, телепатии, ясновидению и — к национальной восточной политике и колониальному движению империи в глубь Азии. Две эти страсти русских мартинистов объединил в себе миф о Шамбале — недоступной горной стране в Гималаях, населенной политическими телепатами и пророками катаклизмов.

    Не удовлетворенный пассивной позицией Муравьева, Верховный Совет мартинистов делегировал в столицу России Чеслава фон Минского. 9 июля 1910 года фон Минский вручил градоначальнику Санкт-Петербурга заявление о своем назначении со 2 мая того же года членом Верховного Совета Ордена мартинистов и Генеральным делегатом Ордена для России. Однако этот господин не предоставил устав объединения, без чего легализация его не состоялась.

    Впрочем, Минский развернул свою деятельность, не утруждая себя обиванием порогов инстанций. Начал он с пропаганды спиритизма, теософии, называл себя учеником психиатра Шарко, врача, укротившего эпилепсию, неврастению и психопатию. В распространении всевозможных оккультных знаний ему помогали различные маги и медиумы. А благосклонность царской семьи открыла для Минского не только двери Зимнего, но и парадные подъезды многих петербургских семей.

    Минский появлялся и в доме молодого, но уже известного художника Николая Рериха. Однажды художник собрал у себя на Галерной друзей и представил им варшавского медиума Яна Гузика, приехавшего в Питер по приглашению императрицы, как с утверждает Грабарь в своих мемуарах. Этот спирит признавался одним из самых мощных в Европе. Вольф Мессинг считал его в большей степени гипнотизером и мастером по вызыванию духов Наполеона, Александра Македонского и Адама Мицкевича.

    Антрепренером Гузика был известный нам Чеслав фон Чинский. В 1911 году он выпустил немало всевозможных брошюр своих способностях к ясновидению, об общении с потусторонними силами и, наконец, «Магические сеансы с медиумом Яном Гузиком под управлением Пунара Бхава» (Пунар Бхав — Эзотерическое имя Чинского). В последнем труде Чинский подробно описал свои опыты на квартире художника Р.

    Между тем Чеслав фон Чинский был не только проходимцем и шарлатаном — он являлся генеральным делегатом Великой Ложи Франции с правом посвящения, и этим правом он успешно пользовался в столичных салонах. Более того, двор уже был покорен им и его Гузиком.

    Появление Чинского и Гузика в квартире Рериха произошло не случайно. Николай Константинович пригласил их, воспользовавшись своими связями при дворе. Впрочем, его гости знали, что хозяин дома был розенкрейцером и имел высокую степень посвящения.

    Николай Константинович Рерих родился 27 сентября 1874 в года в семье известного петербургского нотариуса. Отец будущего художника владел крупной конторой в самом центре столицы — на Васильевском острове, рядом с Академией художеств. Одна из тайн жизни Константина Рериха заключалась в том, что на протяжении многих лет он состоял членом масонской ложи и обладал высоким посвящением. (Крест высшего масонского посвящения К. Рериха демонстрировался на юбилейной выставке семьи Рерихов в Государственном музее Востока в 1994 году. Это редчайший орденский знак с берилловыми лучами, в центре его располагается отшлифованный горный хрусталь, имеющий изнутри замысловатую гравировку — изображение святого Георгия Архистратига, поражающего змия, верхний луч заканчивается рубинами.)

    Позже Константин Рерих внушил и своему сыну уважение к «вольным каменщикам». При посвящении «волчонок» (то есть сын масона) получил эзотерическое имя Фуяма.

    По настоянию отца по окончании гимназии Николай поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета. В кругу друзей-студентов он познакомился и с будущим народным комиссаром иностранных дел Чичериным.

    Однако прилежного учащегося карьера юриста, похоже, не слишком вдохновляла. Учебу в университете Николай Рерих совмещал с занятиями живописью в мастерской художника и скульптора Микешина, работавшего над многочисленными правительственными заказами. В 1897 году молодой талант поступил в Академию художеств. Его конкурсную работу приобрел основатель русской национальной галереи Павел Третьяков. Художественная биография Рериха развивалась стремительно. Он вполне вписывался в круг тех русских художниковреалистов, которые, испытывая декадентское влияние, создавали свой модерн — «а ля рюсс». Его служебная карьера шла по восходящей. В 1909 году Рерих сделался академиком. Он занимал пост председателя объединения «Мир искусства» и пост секретаря Общества поощрения художеств. Солидная должность позволила ему приблизиться ко двору через великих княгинь, патронесс общества. Результат сказался незамедлительно — ему пожалован был чин действительного статского советника, что приравнивалось к чину генерал-майора в армии или к контр-адмиралу на флоте.

    В мартинистской среде с особым пиететом говорили о жене Фуямы — Елене. Блестящая светская красавица, она пользовалась известностью как медиум. Пророчица страдала эпилепсией и в минуты, предшествовавшие приступам болезни, общалась с духами и слышала голоса.

    Спиритические сеансы Рерихи устраивали у себя дома, на Галерной. Среди приглашенных часто бывали Сергей Дягилев, Александр Бенуа, Игорь Грабарь.

    Ложа розенкрейцеров считалась высшим «этажом» у петербургских мартинистов. Среди рыцарей Розы и Креста, собиравшихся у Рериха, были академик Ольденбург, скульптор Сергей Меркуров, монгольский путешественник Хаян Хирва, писатель и биолог Барченко. В 1911 году членом ложи стал двоюродный брат Меркурова — мистик Гурджиев. Особую ступень в иерархии занимал востоковед, специалист по буддизму Сергей Ольденбург, непременный секретарь Академии наук, близкий к Генштабу и к военному министру генерал-адъютанту Куропаткину. Последний неоднократно обращался к ученому за консультациями по поводу тайных русских миссий в Тибет.

    Еще один адепт ордена Розы и Креста — скульптор Сергей Меркуров придерживался крайне левых взглядов, дружил со Степаном Шаумяном и любил вспоминать, как во время учебы в Цюрихе в 1902 году ходил слушать диспуты Ленина и Чернова. Наиболее экзотической фигурой ордена был монгольский интеллигент Хаян Хирва. Полиглот, путешественник, посетивший Францию, Германию, Турцию, он увлекся эсперанто и мечтал о создании единого общеазиатского языка. Будущее уготовило ему должность начальника Государственной внутренней охраны Монголии — местного аналога ОПТУ—НКВД — и расстрел в 1937-м.

    «Общность интересов по изучению трудных и малодоступных для понимания широких масс областей человеческого духа» сблизила Николая Рериха с Константином Рябининым, талантливым психиатром, занимавшимся терапией эпилепсии (Рерих встречался с ним в связи с болезнью жены), и вскоре доктор также начал продвижение по ступеням масонской иерархии.

    В начале XX века мартинистские ложи в Петербурге находились под сильным влиянием восточных религий, в частности буддизма. Точнее, следовало бы говорить о некоем суррогате, состоящем из кусков различных восточных учений, вплоть до зороастризма.

    * * *

    Еще весной 1923 года Лейсмер-Шварц, Рикс и Отто уволились из органов ОГПУ. Причины на то у них были разные, и вполне житейские. Рикс переходил на другую работу в Наркомат финансов, на должность руководителя сектора валюты и внешней торговли. Отто совсем разболелся и решил, что пост управляющего делами Русского музея будет для него теперь более кстати. А Лейсмер-Шварц перешел в Союзфото, где устроился фотокорреспондентом. На самом деле все их увольнения были лишь прикрытием. Эти «три мушкетера» стали секретными сотрудниками органов и, в соответствии с программой большой операции, внедрились в мартинистскую ложу, возглавляемую крупным оккультистом и специалистом в области мистики, бывшим преподавателем французского языка в Пажеском корпусе, председателем графологического общества Генрихом Оттоновичем Мёбесом. Он получил посвящение в тайны древней науки лично от Папюса — президента ордена мартинистов. Мёбес слыл самым авторитетным духовидцем в Петрограде. ОГПУ, впрочем, более интересовали его заграничные связи.

    Систематические оккультные исследования советских спецслужб начались несколько позднее — в середине 20-х годов. Санкцию на их проведение дал Яков Агранов, а непосредственное курирование осуществлял Глеб Иванович Бокий. Человек поистине уникальной судьбы, представитель «старой гвардии» ВКП(б), чекист, чью неподкупность признавали даже враги Советской власти, он одновременно был выдающимся криптографом и признанным экспертом ВЧК по масонским и оккультным организациям. Закончил свою жизнь Бокий в 1937 году, расстрелянный по обвинению в членстве в масонской ложе «Единое трудовое братство».

    Отметим одну любопытную деталь. С юных лет Глеб Бокий увлекался всякого рода тайными восточными учениями, переняв эту страсть от старшего брата. Не оставил он своих оккультных занятий и сделавшись профессиональным революционером. Его наставником в области мистических поисков стал Павел Васильевич Мокиевский, врач, теософ и гипнотизер. Известный столичной публике в качестве заведующего отделом философии научно-публицистического журнала «Русское богатство», он занимал видное место в уже упоминавшейся ложе петербургских розенкрейцеров. С 90-х годов у Мокиевского лечились многие известные русские писатели. Особой популярностыо пользовался Павел Васильевич в среде революционного студенчества: он часто оказывал помощь тем, кто скрывался от царской охранки. В 1906 году полиция в очередной раз арестовала студента Горного института Глеба Бокия, создавшего под прикрытием бесплатной столовой для учащихся института большевистскую явку. Мокиевский внес за него залог в 3 тысячи рублей, после чего молодого революционера выпустили на свободу.

    Мокиевский настолько привязался к Бокию, что в 1909 году ввел его в ложу. Но это была одна из низких степеней посвящения, и многих мартинистов Глеб, конечно, не знал. Павел Васильевич тем не менее сообщил ему о принадлежности к их ложе художника Рериха. Кроме того, он старался помочь студенту достигнуть высших степеней и всячески рекомендовал его в узком кругу. Он рассказал о молодом таланте Рериху и Барченко. Однако Глеба Бокия больше привлекала революционная деятельность…

    После Октябрьской революции Бокий активно работал в органах ЧК, занимал ответственные посты: в разное время он был шефом питерского ЧК; возглавлял особые отделы Восточного и Туркестанского фронтов; состоял членом Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР и полномочным представителем ВЧК.

    В двадцать первом году Бокию поручили новую работу. Современное государство не может существовать без налаженной криптографической службы. После революции и гражданской войны Советской России необходимо было срочно воссоздавать соответствующие структуры. И вот 5 мая 1921 года постановлением Малого Совнаркома такую службу организовали — в виде специального отдела при ВЧК. Начальником новой структуры и одновременно членом коллегии ВЧК был назначен Г. И. Бокий.

    В течение 20—30-х годов органы государственной безопасности неоднократно реорганизовывались, меняли свою структуру и название. Соответственно менялось и название отдела:

    с 5 мая 1921 года по 6 февраля 1922 года — 8-й спецотдел при ВЧК;
    с 6 февраля 1922 года по 2 ноября 1923 года — спецотдел при ГПУ;
    со 2 ноября 1923 года по 10 июля 1934 года — спецотдел при ОГПУ;
    с 10 июля 1934 года по 25 декабря 1936 года — спецотдел при ГУГБ НКВД СССР;
    с 25 декабря 1936 года по 9 июня 1938 года — 9-й отдел при ГУГБ НКВД СССР.

    Служба Бокия считалась одной из самых секретных структур при ОГПУ—НКВД. Существенный предлог «при», добавляемый к названию Спецотдела, как бы утяжелял его статус, свидетельствовал об автономии. Это выражалось в том, что отдел Бокия сообщал информацию непосредственно в Политбюро, ЦК и правительство, минуя руководство своего ведомства. По сути, Спецотдел был подразделением ЦК ВКП(б). Как вспоминал перебежчик Георгий Агабеков, «он подчиняется непосредственно Центральному Комитету партии».

    Размещался отдел не только на Малой Лубянке, но и в здании на Кузнецком мосту, дом 21, в помещении Народного комиссариата иностранных дел, где занимал два верхних этажа. Главными, а точнее, официальными его функциями являлись масштабная радио- и радиотехническая разведка, дешифровка телеграмм, разработка шифров, радиоперехват, пеленгация и выявление вражеских шпионских передатчиков на территории СССР. Пеленгаторная сеть камуфлировалась на крышах многих государственных учреждений, и таким образом осуществлялось слежение за радиоэфиром Москвы. В сфере внимания Спецотдела находились передатчики не только автономные, но и те, что стояли в посольствах и иностранных миссиях. В них монтировалась подслушивающая аппаратура и отслеживались телефонные разговоры. Отделу непосредственно подчинялись и все шифроотделы посольств и представительств СССР за рубежом. Общая численность сотрудников составляла 100 человек. В их число входили начальники отделений, их помощники, секретари, инспекторы и машинистки.

    В начале 20-х годов отдел включал шесть, а позднее семь отделений. Однако собственно криптографические задачи решали только три из них: 2-е, 3-е и 4-е. Так, сотрудники 2-го отделения спецотдела занимались теоретической разработкой вопросов криптографии, выработкой шифров и кодов для ВЧК (ГПУ—ОГПУ—НКВД) и всех других учреждений страны (включая МИД, военное ведомство и др.). В первые годы работы отделение состояло из семи человек, начальником его являлся Ф. Г. Тихомиров.

    Перед 3-м отделением стояла задача «ведения шифрработы и руководства этой работой в ВЧК» (ГПУ—ОГПУ—НКВД). Состояло оно вначале всего из трех человек. Руководил отделением старый большевик, бывший латышский стрелок Ф. И. Эйхманс , одновременно являвшийся заместителем начальника спецотдела. Эйхманс организовывал шифросвязь с заграничными представительствами СССР, направлял, координировал их работу.

    Сотрудники 4-го отделения Спецотдела занимались режимом секретности и охраной государственной тайны, выезжали в наркоматы и государственные учреждения, проверяли кабинеты высокопоставленных советских чиновников на звуконепроницаемость, с помощью несложных звуковых тестов выявляли возможные пути утечки сведений, следили за хранением секретной информации в канцеляриях и проводили инструктаж среди персонала. Особое внимание в 4-м отделении обращали на сигнализацию, надежность сейфов различных учреждений и порядок уничтожения использованных документов.

    Вот что писал о работе отдела Бокия Георгий Агабеков: «Специальный отдел работает по охране государственных тайн от утечки к иностранцам, для чего имеет штат агентуры, следящей за порядком хранения бумаг. Другой важной задачей отдела является перехватывание иностранных шифров и расшифровка поступающих из-за границы телеграмм. Он же составляет шифры для советских учреждений внутри и вне СССР. Шифровальщики всех учреждений подчиняются непосредственно Специальному отделу. Работу по расшифровке иностранных шифров Спецотдел выполняет прекрасно и еженедельно составляет сводку расшифрованных телеграмм для рассылки начальникам отделов ГПУ и членам ЦК».

    Одно из отделений Спецотдела занималось созданием технических приспособлений — локаторов, пеленгаторов — и усовершенствованием передвижных станций, отслеживавших передающие источники. Их оборудование обеспечивал небольшой заводик в Мертвом переулке. Отдел обладал и собственной радиостанцией в поселке Кучино.

    Огромную роль в перехвате шпионских радиосигналов играла контрольная сеть Наркомата связи. Ее радиоприемники были разбросаны по всей территории Москвы и находились в ведении Спецотдела. Сеть таких «маяков» фиксировала все сигналы, и если они не входили в систему «Русский код», разработанную в 5-м отделении Спецотдела и включающую 82 шифра, информация об источнике тут же поступала на Малую Лубянку. Процедуру действия в подобных случаях наглядно иллюстрирует один курьезный эпизод, происшедший с Генрихом Ягодой, заместителем начальника ОГПУ, руководителем оперативно-секретного управления.

    Однажды через сеть Наркомсвязи были перехвачены сообщения, отправленные неизвестным шифром. Как только этот код попал в криптографическое отделение, он был мгновенно прочтен — составить такой шифр мог, пожалуй, учащийся 8-го класса. Один из двух источников сигналов был передвижным, и уже в первые минуты стало ясно, кто посылал многочисленные сообщения: «Пришлите, пожалуйста, еще ящик водки». Отправителем шифровок был Генрих Ягода, развлекавшийся на теплоходе с женой сына Максима Горького. Когда стало очевидно, кто хозяин радиостанций, Бокий решил пошутить и поступил в соответствии с инструкцией: информация была передана в Особый отдел, начальником которого являлся сам Ягода, и вскоре из ворот здания на Лубянке выехала пеленгационная машина, а за ней «воронок» с вооруженной группой захвата. Вычислить передатчик не составило труда, и вскоре особисты ломились в дверь «базы», откуда уходили спиртные напитки на теплоход, плывший по Москве-реке. Обитатели «базы» отвечали на угрозы группы захвата резким тоном, и дело едва не кончилось перестрелкой между сотрудниками.

    Специфика работы учреждения коренным образом отличалась от всего того, что творилось в ОГПУ, и требовала привлечения в аппарат людей, обладающих уникальными навыками.

    По информации историка Льва Разгона, «Бокий подбирал людей самых разных и самых странных. Как он подбирал криптографов? Это ведь способность, данная от Бога. Он специально искал таких людей. Была у него странная пожилая дама, которая время от времени появлялась в отделе. Я также помню старого сотрудника охранки, статского советника (в чине полковника), который еще в Петербурге, сидя на Шпалерной, расшифровал тайную переписку Ленина. В отделе работал и изобретатель-химик Евгений Гопиус. В то время самым трудным в шифровальном деле считалось уничтожение шифровальных книг. Это были толстые фолианты, и нужно было сделать так, чтобы в случае провала или других непредвиденных обстоятельств подобные документы не достались врагу. Например, морские шифровальные книги имели свинцовый переплет, и в момент опасности военный радист должен был бросить их за борт. Но что было делать тем, кто находился вдали от океана и не мог оперативно уничтожить опасный документ? Гопиус придумал специальную бумагу, и стоило только поднести к ней в ответственный момент горящую папиросу, как толстая шифровальная книга превращалась через секунду в горку пепла.

    Да, Бокий был очень самостоятельный и информированный человек, хотя он и не занимался тем, чем занималась иностранная разведка. К работе других отделов ОГПУ он относился с пренебрежением и называл их сотрудников „липачами"».

    Подразделения Спецотдела вели обширную научно-техническую и исследовательскую работу. Но были в его структуре также подразделения, информация о которых считалась особо секретной, и лишь узкий круг людей был посвящен в эти тайны. Здесь имелись должности экспертов и переводчиков. Их численность колебалась, но также не превышала 100 человек Половину составляли криптоаналитики и филологи, большей частью бывшие сотрудники Департамента полиции Российской империи. Во вторую группу засекреченных входили ученые самых разных специальностей. Все они формально находились в подчинении заведующего лабораторией Спецотдела Е. Е. Гопиуса *, который имел статус заместителя Бокия по научной работе.

    Это было самое элитарное подразделение из всех советских спецслужб. Здесь, можно сказать, концентрировался интеллект Круг вопросов, что изучались работавшими на лабораторию подразделениями, был необычайно широк: от изобретения всевозможных приспособлений, связанных с радиошпионажем, до исследования солнечной активности, земного магнетизма и проведения различных научных экспедиций. Здесь изучали все имевшее оттенок таинственности. Все — от НЛО до «снежного человека»…

    В качестве официальной «крыши» чекистской структуры использовалась сначала Биофизическая лаборатория Московского Политехнического музея, затем аналогичная лаборатория Московского энергетического института и, наконец, с 1935 года — Лаборатория нейроэнергетики Всесоюзного института экспериментальной медицины. Научным руководителем лаборатории был уже упомянутый нами выше Александр Васильевич Барченко.

    Жизнь Барченко была полна таинственных событий. Идеалист по характеру, мистик по убеждениям и в то же время дотошный ученый-практик, он подчас оказывался в центре таких запутанных политических интриг, что вряд ли мог адекватно оценить в них свою роль.

    * Гопиус Евгений Евгеньевич. Родился в 1897 году в Москве. Русский Жил в Арзамасе. Окончил реальное училище. С 1915 года участвовал в революци онных кружках. Член компартии с 1917 года. С 1918 — секретарь Арзамасского уездного исполкома. Затем работал в Самаре и Нижнем Новгороде Последняя должность — руководил Нижегородским губернским политпрос ветом. С 1921 года — в органах ВЧК-ОГПУ. Заведовал химической лаборато рией, одновременно окончил 1-й МГУ. Арестован 4 июня 1937 года, расстре лян 30 декабря 1937 года.

    Александр Васильевич Барченко родился в 1881 году в семье нотариуса окружного суда. С юности он увлеоккультизмом, хиромантией и астрологией. Это стимуровало его естественнонаучные интересы, связанные с изучением таинственных человеческих способностей — телепатии и парапсихологии. Решив изучать медицину, молодой Барченко поступил на медицинский факультет Казанского университета, а в 1905-м перевелся в Юрьевский университет. Большое значение для Барченко имело знакомство в 1905 году профессором римского права Кривцовым, преподававшим в университете. Кривцов поведал своему юному другу о встречах в Париже с известными оккультистоми того времени.

    Они верили в существование в глубинах Азии страны Агарти-Шамбалы, населенной медиумами. Таинственная территория якобы лежала на границе Афганистана, Тибета и Индии. Д'Альвейдер утверждал, что общался с ее посланцами и обещал правительству Франции связь с могущественными магами. В недоступных горных долинах и пещерах, по его словам, находились мощные лаборатории, где совершенствовался научный опыт древних цивилизаций — Лемурии и Атлантиды. Также он считал, что в Северо-Западном Тибете в исторические времена существовал очаг величайшей культуры, который был известен особый синтетический метод, представлявший собой высшую степень универсального знания.

    Все постулаты европейской мистики и оккультизма представляют собой искаженные перепевы древней науки.

    Рассказ Кривцова явился первым толчком, направившим внимание Барченко на путь исканий, наполнивших в дальнейшем его жизнь. Предполагая возможность сохранения в той или иной форме остатков этой доисторической науки, я занимался изучением древней истории, культуры, мистических учений постепенно ушел в мистику. Увлечение мистикой доходило до того, что в 1909—1911 годах, начитавшись пособий, я увлекся хиромантией — гадал по рукам». (Из протокола допроса А.В. Барченко от 10 июня 1937 года. Архив ФСБ).

    Вдохновленный рассказами Кривцова, Барченко приступил к исследованию паранормальных способностей человека. Он разработал приборы, позволявшие экспериментально проследить эффект телепатии, и в 1911 году провел ряд сенсационных опытов, связанных с изучением телепатических волн, или, как их называли в начале века, N-лучей.

    «Энергия N соперничает с электричеством в способности распространения по медным проводам. Приложите к голове испытуемого медную пластинку, а медную проволоку от нее проведите в другую комнату (темную) к такой же медной пластинке или диску над экраном. Последний будет усиливать свечение всякий раз, когда испытуемый будет проделывать в другой комнате описанные выше мозговые упражнения»,— писал Барченко в 1911 году.

    Методика экспериментов была следующая: два обритых наголо добровольца надевали на голову алюминиевые шлемы оригинальной конструкции, разработанной Барченко. Шлемы участников опыта соединялись медной проволокой. Перед испытуемыми помещали два овальных матовых экрана, на которых им предлагалось сосредоточиться. Один из участников был «передающим», другой — «принимающим». В качестве тестов предлагались слова (например, «самовар») или изображения. Характерно, что в опытах с изображениями положительный результат угадывания был близок к 100%, а в случае со словами часто бывали ошибки, связанные в большей степени с шипящими или глухими согласными.

    В статье «Передача мысли на расстоянии», напечатанной в журнале «Природа и люди» (1911 год), Барченко описывает один оригинальный аппарат, использовавшийся для опытов: «Располагая самым дешевым воздушным насосом, можно построить разновидность прибора, заменяющего „стенометр" Жуара. Внутри тонкого стеклянного колпака каплей дамар-лака, канадского бальзама или расплавленного с бурой стекла подвешивается сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укрепляется в равновесии тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распушен тончайший хлопочек гигроскопической ваты. Диск насоса посыпан мелкотолченой солью. Отверстие насоса защищают кусочком сухого картона с пробуравленными дырочками и небольшим бортом, чтобы не сдуло соль. Разреживают воздух осторожно, и аппарат готов к действию. Сосредоточьте взгляд на клочке ваты, стрелку можно повернуть взглядом».

    В это же время Барченко опубликовал и два своих мистических романа.

    Уже после революции профессор Петербургского университета Лев Платонович Красавин привел домой к Барченко неофита, страстно желавшего общения с мистиком, человека, увлеченного буддизмом,— Якова Блюмкина, скрывавшегося тогда после убийства немецкого посла Мирбаха. Встреча эта была мимолетной, но впоследствии сыграла свою роль в привлечении Барченко к работе в Спецотделе.

    Революционное лихолетье на время прервало занятия Барченко, и вскоре в целях заработка и получения пайка он стал читать лекции на судах Балтфлота. Вот небольшая выдержка "из его выступления: «Золотой век, то есть Великая Всемирная федерация народов, построенная на основе чистого идейного коммунизма, господствовала некогда на всей земле. И господство ее насчитывало около 144 тысяч лет. Около 9 тысяч лет тому назад, считая по нашей эре, в Азии, в границах современного Афганистана, Тибета и Индии, была попытка восстановить эту федерацию в прежнем объеме. Это та эпоха, которая известна в легендах под именем похода Рамы… Рама — культура, овладевшая полностью как дорической, так и ионической наукой. Рамидская Федерация, объединившая всю Азию и часть Европы, существовала в полном расцвете около 3600 лет и окончательно распалась после революции Иршу». Его просветительские выступления были настолько зажиательными, что группа матросов-балтийцев выразила желание вместе с ученым пробиваться с боями в Тибет и, достигнув Шамбалы, установить связь с ее великими вождями. Моряки направили письма в ряд инстанций, но ответа так и не получили.

    К этому времени Александр Васильевич уже был активным сотрудником Института мозга и высшей нервной деятельности у академика Бехтерева. Здесь он проводил опыты и делал доклады как член ученой конференции. Уже тогда Барченко работал над созданием нового универсального учения о ритме (гамме), применимого в космологии, космогонии, геологии, минералогии, кристаллографии и изучающего явления общественной жизни и биопсихические особенности индивида. Позднее он назвал свое открытие «Синтетическим методом, основанным на древней науке». В сжатом виде это учение впоследствии было изложено в книге «Дюнхор».

    Обстоятельства вскоре заставили Александра Васильевича покинуть Петроград и перебраться в Мурманск, где он был принят на должность председателя научного совета в местном отделе народного хозяйства. Если взглянуть на карту, то в самом центре Кольского полуострова сразу замечаешь длинный язык Ловозера, тянущийся с севера на юг. Вокруг тундра, заболоченная тайга (аборигены называют ее тайболой), местами сопки.  Зимой тут властвует ночь. Летом не заходит солнце. Морозы такие же, как в Сибири, и на тысячи километров — ни души. Жизнь теплится лишь в маленьких поселках и стойбищах. Здесь живут лопари. Они ловят рыбу или пасут стада оленей, так же как сто, двести, тысячу лет назад.

    Именно здесь, в этом пустынном диком краю, распространено необычное заболевание — эмерик, или меряченье. Иногда его называют арктической истерией. Болеют им не только туземцы, но и пришлые. Трудно отыскать что-нибудь похожее на эту «чертовщину», повергающую в недоумение психиатров…

    Ясности нет и по сей день, тем более что с конца 20-х годов большинство исследований в этой области были засекречены ОГПУ. Многие, сведущие в психиатрии, склонны сравнивать меряченье с состоянием зомби. В конце XIX-го и начале XX века на Крайнем Севере России и в Сибири состояние эмерик охватывало большие группы населения. Появился даже термин «психическая зараза». Юкагиры и якуты обычно связывали эту болезнь с кознями тундровых шаманов, разгневанных на людей, которые тревожат их покой. Русские, так же испытавшие это состояние, называли его «лангутским припадком». В 1870 году сотник Нижне-Колымского казачьего отряда в ужасе сообщал местному врачу: «Болеют какою-то странною болезнью в Нижне-Колымской части до 70 человек. Это их бедственное страдание бывает более к ночи, некоторые с напевом разных языков, неудобопонятных; вот как я каждодневно вижу 5 братьев Чертковых и сестру их с 9 часов вечера до полуночи и далее; если один запел, то все запевают разными юкагирскими, ламаутскими и якутскими языками, так что один другого не знает; за ними их домашние имеют большой присмотр». Экспедиция во главе с заведующим Мурманским морским институтом краеведения, корреспондентом ученой конференпри Петроградском институте по изучению мозга и псигеской деятельности (институт Бехтерева) Александром Васильевичем Барченко прибыла в Ловозеро в конце августа 1920 года.

    Члены экспедиции попросили рыбаков отвезти их на Роговый остров, но те наотрез отказались. Они утверждали, что только шаманы, нойды, могут туда плавать. Вся территория острова была сплошь покрыта оленьими рогами. Их на протяжении сотен лет свозили колдуны окрестных племен как дань духам этой местности. Обычай запрещал трогать рога: это могло привести к буре или несчастьям. Лишь спустя несколько дней местный парнишка, сын священника, согласился перевезти членов экспедиции на своем паруснике. Но стоило им только приблизиться к таинственному острову, как поднялся сильный ветер, который отогнал парусник и сломал мачту.

    Не достигнув Рогового, экспедиция решила высадиться на южном берегу Ловозера в районе туземного погоста. Здесь их ожидали новые загадки. Местность вокруг представляла собой болотистую тундру, прорезанную скалами. Однако у южной оконечности озера начиналась мощеная дорога, которая вела к соседнему Сейдозеру. Эта трасса протяженностью в полтора километра заканчивалась довольно необычной площадкой, с нее отчетливо видна была вертикальная поверхность одной из скал на другом берегу, на которой была нарисована огромных размеров темная фигура человека. Все указывало на то, что место это — древнее капище. Сотрудник экспедиции, астрофизик Кондиайн определил, что Роговый остров и фигура расположены на одной прямой. Кроме того, здесь были замечены специфические геомагнитные феномены.

    Из дневника участника экспедиции астрофизика Кондиайна. Запись от 10 апреля 1921 года: «В одном из ущелий мы увидели загадочные вещи. Рядом со снегом, там и сям пятнами лежавшим по склонам ущелья, виднелась желтовато-белая колонна вроде гигантской свечи, а рядом с ней кубический камень. На другой стороне горы с севера виднеется гигантская пещера на высоте сажень 200, а рядом нечто вроде склепа замурованного».

    Вид гигантской колонны — местные жители называли такие камни сеидами и поклонялись им, как богам,— произвел огромное впечатление на членов экспедиции и вселил некий безотчетный ужас. Завхоз Пилипенко не выдержал и даже закричал. Его едва удалось успокоить, но настроение было подавленным у всех. Чудеса на этом не кончались. Вскоре поблизости обнаружили несколько сопок, похожих на пирамиды. Они показались путешественникам граненными искусственным способом. Такие камни — менгиры — обычно располагаются над точкой пересечения двух или более водных потоков. Выяснилось, что у подножия их люди испытывают слабость и головокружение или безотчетное чувство страха, некоторые галлюцинируют. Даже естественный вес человека может увеличиваться либо уменьшаться.

    Главной целью экспедиции Александра Барченко было изучение необычного явления — меряченья, наблюдавшегося именно в районе менгиров. Это специфическое состояние, похожее на массовый психоз, чаще проявляется при магических ритуалах, но может возникать и спонтанно. В такие моменты люди начинают повторять движения друг друга, безоговорочно выполняют любые команды, по приказу могут даже предсказывать будущее, а если человека в таком состоянии ударить ножом, то оружие не причинит ему вреда.

    Барченко опрашивал местных жителей, записывая предания, и имел несколько встреч с потомственными шаманами Даниловыми. Те умели впадать в состояние каталепсии и даже вызывали у себя летаргический сон.

    За два года пребывания на Севере Барченко подробно изучил район культовых сооружений и убедился, что в глубоком прошлом здесь существовала цивилизация, оставившая впечатляющий памятник практической магии. В лапландских шаманах Барченко разглядел последних жрецов этой древней тайнственной цивилизации. Своими догадками он поделился, возвратишись в Петроград, с коллегами из Института мозга. Его сообщение было положительно оценено академиком Бехтеревым.

    В конце 1923 года Барченко вместе с женой на некоторое время поселился в петроградском буддийском дацане. Там он пытался постичь основы древней науки от одного из учителей Далай-Ламы XIII — бурята Агвана Доржиева. Еще в царские времена Доржиев был крупнейшим разведчиком русского Генерального штаба на Тибете и носил агентурную кличку Шамбала, Доржиев являлся одним из самых приближенных к Далайше XIII советников, был его наставником в философских диспутах. Кроме того, он же создал целую «партию» прорусски настроенных тибетских аристократов и вел активную пропаганду в Западном Тибете, в Нгари, где пользовался абсолютным влиянием на наместника Нага Навена, замыслившего в начале 20-х годов отделиться от центрального правительства при поддержке Коминтерна.

    Доржиев сообщил Барченко местонахождение Шамбалы — на стыке границ Индии, Синьцзяна и северо-западнее Непа ла, — что и соответствовало району Нгари, которым правил сепаратист Нага Навен.

    В это же время дацан посетила и приехавшая из Москвы группа участников монгольской военно-экономической делегации. С Барченко встретился министр внутренних дел Народюй Монголии Хаян Хирва, друг Владимирова-Блюмкина. Его интересовали разработки Барченко в области системы Дюнxop и древней науки. Он же в 1924 году познакомил ученого с тайно прибывшим в Москву наместником Нага Навеном. Вот как вспоминал об этой встрече сам Барченко: «Нага Навен осведомил меня, что прибыл для личного свидания с представителями советского правительства, чтобы добиться сближения Западного Тибета с СССР. Он же надеялся осветить политические вопросы советскому правительству и Коминтерну через Чичерина и сообщил ряд сведений о Шамбале. Нага Навен говорил о возможности координации действии Коминтерна с тактикой выступлений всех мистических учений Востока»,

    Здесь же, в дацане, Барченко навестил еще один человек — Петр Сергеевич Шандаровский, петербургский юрист, ранее входивший в организованное Гурджиевым «Единое трудовое содружество» (ETC). Бывший член ETC имел при себе и «требник» (свод правил поведения) гурджиевского тайного общества.

    Шандаровский увлек Александра Васильевича идеей создания тайного общества, целью которого ставилось нравственное совершенствование личности и изучение необъяснимых сил. Барченко, его друг астрофизик Кондиайн и Шандаровский учредили тайное общество «Единое трудовое братство». Руководство им было предложено Барченко как авторитетнейшему мистику. Он же написал и устав для новой организации.

    Исследования Барченко, направленные на изучение меряченья — массового направленного психоза,— связанные с ним феномены и возможности создания гипнотических аффектов привлекли внимание ОГПУ. Кроме того, несколькими годами раньше ВЧК уже интересовалась деятельностью Барченко, и ряд ее сотрудников были знакомы с ним лично. В результате ученого решили привлечь к работе в органах.

    Еще в конце 1923 года Блюмкин снабдил Барченко рекомендательным письмом писателя-мистика Иеронима Есенского на имя наркома просвещения Луначарского. Анатолий Васильевич отнесся к ученому благожелательно, и тот был принят на работу в комиссариат на должность ученого консультанта Главнауки. Однако отношения с руководством этого учреждения у Барченко не сложились, и после конфликта с академиком Ольденбургом он уволился и вернулся в Петроград.

    В этот короткий период работы Барченко в Главнауке, в начале 1924 года, его исследовательскую деятельность Агранову постоянно «освещал» осведомитель ОГПУ писатель Виноградов, автор романов «Черный консул» и «Три цвета времени». В то время он занимал должность директора Библиотеки имени Ленина. В условленные дни, вечером, осведомитель приходил на квартиру к Агранову в Милютинском переулке. Здесь он однажды и сообщил сотруднику ОГПУ о специальной «ментальной» спиритической станции, организованной Барченко на деньги Главнауки в поселке Красково. По утверждению Виноградова, станция должна была связать ученого с Тибетом и Шамбалой. Агранов прекрасно запомнил эти сведения. Они не на шутку его заинтриговали.

    В конце 1924 года на квартиру Барченко в Петрограде явились, сотрудники ОГПУ. Гостей было четверо: Лейсмер-Шварц, Рикс, Отто и Владимиров-Блюмкин. Все они уже были знакомы с Барченко. После довольно продолжительной беседы Блюмкин неожиданно заявил, что научные разработки Барченко, связанные с телепатическими волнами, имеют большое оборонное значение, что сегодня это оружие может стать решающим в великой битве пролетариата за завоевание планеты и что, наверное, вполне справедливо, если исследования такого характера будут финансироваться ОГПУ или Разведупром Красной Армии.

    Барченко вспоминал: «Товарищи заявили мне, что моя работа имеет настолько большое значение, что я должен доложить о ней правительству, председателю ВСНХ товарищу Дзержинскому. По их совету я написал Дзержинскому о своей работе».

    Далее ученый продемонстрировал посетителям несколько опытов по обезвешиванию дубового стола. Участники эксперемента сели вокруг стола, сцепив руки, подобно тому как это делается во время спиритических сеансов. Через некоторое время на глазах у изумленных сотрудников ОГПУ стол, оторвавшись от попа, повис в воздухе. Кроме того, Барченко демонстрировал им опыты по фиксации мысли. В специальном черном кабинете в полной темноте находился участник эксперимента, которому предлагалось вообразить ряд геометрических фигур: круг, квадрат, прямоугольник. Особая фототехника производила снимки пространства над головой человека, и на фотографиях возникали крути, квадраты и прямоугольники!

    Хозяин дома тогда же написал письмо на имя Феликса Эдмундовича. Блюмкин в самый короткий срок доставил послание в столицуy, и результат не заставил себя долго ждать. Через несколько дней Барченко был приглашен на явочную квартиру ОГПУ на улице Красных Зорь, где с ним тайно встретился высокопоставленный московский чекист, сотрудник Секретного отдела ОГПУ Яков Агранов, специально прибывший для конфиденциального разговора с ученым.

    «В беседе с Аграновым я подробно изложил ему теорию о существовании замкнутого научного коллектива в Центральной Азии и проект установления контактов с обладателями его тайн. Агранов отнесся к моим сообщениям положительно…» — вспоминал Барченко.

    На высокопоставленного чекиста беседа произвела ошеломляющее впечатление, хотя ничего конкретного тот ученому не сказал. Блюмкину показалось это недостаточным, и, чтобы форсировать ситуацию, он попросил Барченко написать еще одно письмо, теперь уже в адрес коллегии ОГПУ — еженедельного собрания начальников всех отделов. В декабре 1924 года исследователь был вызван в столицу для доклада о своем научном открытии на коллегии ОГПУ.

    «Вернувшись через несколько дней в Ленинград,— вспоминал Барченко,— Владимиров сообщил мне, что дела наши идут успешно, что мне следует выехать в Москву для того, чтобы изложить наш проект руководящим работникам ОГПУ. В Москве Владимиров снова свел меня с Аграновым, которого мы посетили у него на квартире, находившейся, как я помню, на одной из улиц, расположенных вблизи зданий ОГПУ. Точного адреса я в памяти не сохранил. При этой встрече Агранов сказал мне, что мое сообщение о замкнутом научном коллективе предполагается поставить на заседание коллегии ОГПУ. Мое предложение — об установлении контактов с носителями тайн Шамбалы на Востоке — имеет шансы быть принятым, и в дальнейшем мне, по-видимому, придется держать в этом отношении деловую связь с членом коллегии ОГПУ Бокием. В тот же или на другой день Владимиров свозил меня к Бокию, который затем поставил мой доклад на коллегию ОГПУ. Заседание коллегии состоялось поздно ночью. Все были сильно утомлены, слушали меня невнимательно. Торопились поскорее кончить с вопросами. В результате при поддержке Бокия и Агранова нам удалось добиться в общем-то благоприятного решения о том, чтобы поручить Бокию ознакомиться детально с содержанием моего проекта и, если из него действительно можно извлечь какую либо пользу, сделать это».

    Тогда же Блюмкин и Лейсмер рекомендовали Барченко Глебу Бокию. В частной беседе с начальником Спецотдела Александр Васильевич привлек его внимание к мистическому учению Дюнхор как квинтэссенции древней науки и указал на желательность контактов с Шамбалой, причем нашел понимание Бокия: «Из совещаний с Нага Навеном, наместником Далай-Ламы Западном Тибете, я [Барченко] получил санкцию на сообщениe большевикам моих научных изысканий в области "древней науки" через специально созданную группу коммунистов и установление контактов советского правительства с Шамбалой».

    С этого и началась жизнь секретной лаборатории нейроэнергетики при целевом финансировании Спецотделом при ОГПУ, длившаяся 12 лет — вплоть до мая 1937 года.

    * * *

    Да, в декабре 1924 года, когда Барченко приезжал в Москву для доклада о своем открытии на коллегии ОГПУ, он произвел на начальника Спецотдела сильное впечатление. Несколько месяцев Бокий пребывал в состоянии депрессии и подавленности. Он был прекрасно осведомлен о положении дел в стране и зная, что каждый день без остановки работает человеческая мясорубка ОГПУ. Если во время гражданской войны Глеб Иванович оправдывал необходимость репрессий по отношению к представителям бывшего «правящего класса» и даже шел во главе «красного террора», то несколько лет спустя его стали одолевать сомнения.

    И когда зимой 1924 года, после доклада на коллегии, Барченко и Бокий разговорились, ученый произнес фразу, изменившую жизнь обоих собеседников: «…контакт с Шамбалой способен вывести человечество из кровавого тупика безумия, той ожесточенной борьбы, в которой оно безнадежно тонет». Еще больше удивил ученый начальника Спецотдела, сообщив, что ему известно о дружбе Глеба Ивановича с доктором Мокиевским.

    Несколько дней спустя на конспиративной квартире, указанной Бокием, в обстановке строгой секретности собрались близкие Глебу Бокию люди — Москвин, Кострикин, Стомоняков, а также Барченко,— для того чтобы создать московский центр «Единого трудового братства». Сходка началась с выступления Барченко. Он был взволнован, и это волнение передалось присутствовавшим. Вспоминая начало революции, Александр Васильевич говорил: «…По мере поступательного движения революции возникали картины крушения всех общечеловеческих ценностей, картины ожесточенного физического истребления людей. Передо мной возникали вопросы — как, почему, в силу чего обездоленные труженики превратились в зверино-ревущую толпу, массами уничтожающую работников мысли, проводников общечеловеческих идеалов, как изменить острую вражду между простонародьем и работниками мысли? Как разрешить все эти противоречия? Признание диктатуры пролетариата не отвечало моему мировоззрению».

    Все присутствовавшие буквально окаменели после первых фраз Барченко, между тем он продолжал: «Для меня еще больше усугублялся вопрос: стало быть, все кровавые жертвы революции оказались впустую, впереди еще большие кровавые жертвы новых революций и еще большее одичание человечества?!

    В своей мистической самонадеянности я полагал, что ключ к решению проблем регулирования человеческих отношений находится в Шамбале-Агарти, этом конспиративном очаге, где сохраняются остатки знаний и опыта того общества, которое находилось на более высокой стадии социального и материально-технического развития, чем общество современное.

    А поскольку это так, необходимо выяснить пути в Шамбалу и установить с нею связь. Главным для этого могли бы быть люди, свободные от привязанности к вещам, собственности, личного обогащения, свободными от эгоизма, то есть достигшие высокого нравственного совершенства. Стало быть, надо было определить платформу, на которой люди разных мировоззрений могли бы заглушить свои временные социальные противоречия и подняться до понимания важности вопроса.

    Отсюда основными положениями ЕТБ являются — отрицание классовой борьбы в обществе, открытый доступ в организацию лиц без различия их классовой, политической и религиозной принадлежности, то есть признание права для контрреволюционных элементов участвовать в организации, признание иерархии и уважение религиозных культов».

    Точно уже не известно, на каком уровне находились опыты Барченко в тот момент, когда Блюмкин «сосватал» его в ведомство Бокия, но один факт, что чекисты считали эти опыты важными для обороноспособности страны, говорит о многом. Карл Маркс называл человеческий мозг самой неприступной крепостью на Земле. Взять эту твердыню — такую задачу ставил перед собой Глеб Бокий, привлекая для этого ум и знания Барченко. Начальник Спецотдела видел мир как огромную информационную систему, из которой посредством манипуляций с человеческой психикой он будет черпать самую тайную и интимную информацию. Цель, поставленная перед специально организованным научным центром, имела прикладное значение — научиться телепатически читать мысли противника на расстоянии, посредством взгляда «снимать» информацию с мозга. Бокия покорила идея Барченко о мозге как абсолютном подобии радиоаппарата, который бывает и приемником, и источником информации. Именно на таком свойстве, как утверждал ученый, основаны внушение, гипноз, телепатия, коллективное внушение, коллективные галлюцинации — слуховые, зрительные, осязательные. И именно такой особенностью мозга уже тысячелетиями пользуются маги, медиумы, а теперь и спириты. А поскольку факт существования N-лучей доказан, должны быть проведены серьезные лабораторные исследования их свойств.

    Перспективы, обрисованные ученым начальнику Спецотдела, были Бокию прекрасно ясны. Каждый день у подъезда научного центра останавливался лакироованный лимузин «Паккард», привозивший и увозивший сотрудника научно-технического отделения Всесоюзного Совета Народного Хозяйства. Во главе ВСНХ стоял всесильный Феликс Дзержинский. Александр Барченко официально занимался исследованием гелиодинамики и лекарственными растениями. Автомобиль обслуживал его по личному распоряжению Бокия. Иногда «Паккард» появлялся здесь вне графика, и ученый отбывал для специальных консультаций на Лубянку. Барченко носил кожаную верхнюю одежду» и многие сотрудники института считали его высоким чином в ОГПУ. Круг научных вопросов, связанных с деятельностью Барченко и интересовавших шефа Спецотдела Бокия, постепенно расширялся и вскоре уже не только касался возможности применения гипноза для получения секретных сведений, но и охватывал информацию о структуре и идеологии различных мистических организаций.

    Основные научные интересы исследователя были сосредоточены в области изучения биоэлектрических явлений в жизни клетки, в работе мозга и в живом организме в целом. Свои лабораторные опыты Барченко совмещал с должностью эксперта Спецотдела по психологии и парапсихологии. В частности, им разработана методика выявления лиц, склонных к криптографической работе и к расшифровке кодов. Ученый выступал и консультантом при обследовании всевозможных знахарей, шаманов, медиумов и гипнотизеров, которых в конце 20-х годов активно использовал в своей работе Спецотдел. Для проверки этих «аномалов» одно из подразделений службы Бокия оборудовало «черную комнату» в здании ОГПУ по Фуркасовскому переулку, дом № 1.

    Одним из медиумов, подвергшихся проверке в «черной комнате», стал режиссер 2-го МХАТа Смышляев. Тот временами впадал в каталептическое состояние и предсказывал различные политические события и перемены. В частности, он напророчил болезнь Пилсудского. Барченко выступал против этих экспериментов и вскоре даже склонил на свою сторону Бокия (впоследствии только начальник Орготдела ЦК Иван Москвин оказывал Смышляеву поддержку и пользовался его прогнозами).

    Исследования Барченко и разработанная им методика применялись и в особо сложных случаях дешифровки вражеских сообщений — проводились даже групповые сеансы связи с ноосферой, и, как утверждали их участники, результаты опытов были положительными. Мало того, в конце 20-х годов для опытов Барченко из Горно-Алтайского краеведческого музея были целенаправленно изъяты отдельные предметы шаманского ритуала по «Особому списку ОГПУ».

    Начальник Спецотдела также поручил Барченко проведение лекций по оккультизму во вверенном ему подразделении. Как правило, лекции происходили в доме № 2 по Большой Лубянке. К заданию этому ученый относился с большой серьезностью и снабжал выступления многочисленными чертежами и диаммами. Слушатели в униформе подробно конспектировали лекции, хотя, казалось бы, в основной своей массе были весьма далеки от оккультных эмпиреев. Например, товарищ Леонов возглавлял 4-е отделение, обеспечивавшее охрану государвенной тайны и исполнение режима секретности. Товарищ Филиппов руководил Управлением северных исправительных лагерей. Товарищ Гусев являлся сотрудником 5-го отделения, где был разработан «Русский код». Товарищ Цибизов из 2-го отделения, специализировавшегося на шифровке и дешифровке, возглавлял 8-е криптографическое отделение Штаба РККА. Временами лекции проходили в более приватной обставке, вне стен ОГПУ. Тогда среди слушателей появлялись члеЦК партии: товарищ Москвин, возглавлявший комиссию Совконтроля, и товарищ Диманштейн. К ним присоединялся и заместитель народного комиссара иностранных дел Борис Стомоняков, курировавший в своем ведомстве направление Синьцзян—Тибет. Мало кто знал, что все эти люди являлись членами тайного мистического общества «Единое трудовое братство».

    * * *

    Одним из первых больших проектов, руководимых Барченко, стала организация экспедиции в Шамбалу, которая должна была отправиться в Афганистан и Синьцзян в конце лета 1925 года. Бокий поддержал эту идею и добился выделения средств.

    Между тем с самого начала было известно, что нарком иносгранных дел Чичерин против этого предприятия. Чичерин тепло принял Барченко и выслушал его просьбу. Однако, несмотря на положительное в целом впечатление от разговора, ученый вскоре убедился в бесплодности своих усилий. Экспедиция не состоялась.

    Впрочем, это было не единственное предприятие Спецотдела такого рода. Так, Бокий лично руководил большой операцией по привлечению на сторону Советской власти различных оккультных организаций. Еще с 1921 года в кулуарах Коминтерна муссировалась идея создания еще одного Интернационала, который объединил бы в себе все мистические конспиративные сообщества Азии и Африки на базе борьбы с колониализмом.

    По поручению Глеба Ивановича Барченко написал проект воззвания советской власти к мистическим сектам и объединениям. Ученый составлял послания к хасидам, суфийским и дервишским орденам Саади, Накшбенди, Халиди, к тибетским и монгольским ламам, к старообрядцам-кержакам и русской секте голбешников. Особые же надежды возлагались на мусульманскую секту исмаилитов и ее лидера Ага-хана.

    Ага-хан был одной из наиболее влиятельных фигур во Всеиндийской лиге мусульман, и привлечение его на сторону Советской России могло иметь большие перспективы в борьбе с Англией. Для установления связи с лидером исмаилитов Бокий использовал Николая Рериха, который успел провести ряд консультаций с представителями Ага-хана — в Париже летом 1923 года и во время недолгого пребывания в Бомбее в начале декабря того же года. Кроме того, художник тайно посетил резиденцию Ага-хана в Пуне. Однако все эти переговоры закончились безрезультатно.

    В середине августа 1925 года из углового дома в Денежном переулке вышел молодой, но уже лысый человек в элегантном костюме. Улыбка его сверкала вставными металлическими зубами — свои он потерял в петлюровских застенках. Коренастый парень фланирующей походкой прошелся по Арбату, пересек Воздвиженку у морозовского особняка и скоро очутился на площадке перед старинным домом в Шереметьевском переулке. Войдя в подъезд, он поднялся на третий этаж И позвонил в квартиру Александра Евгеньевича Снесарева, профессора Военной академии РККА и «отца» ее Восточного отделения. Полковник считался одним из лучших русских экспертов по Северо-Западному району Британской Индии. Этим регионом он занимался и как разведчик.

    В кабинете Снесарева, куда пригласил лысого посетителя хозяин, сидела его дочь-школьница. Несколько дней назад она отвечала урок по обществоведению и рассказывала классу, «что был такой Блюмкин, нехороший эсер, и он пытался вызвать снова войну с Германией, убив посла Мирбаха». Итак, девочка сидела в кресле и рассматривала книги отца. Гость, явившийся по «каким-то своим делам», был всего лишь чиновник Наркомторга. Работал он там не больше месяца. Алекряндр Евгеньевич хорошо знал этого посетителя и консультировал его по интересующему вопросу. «Перед вами белая стена Восточного Гиндукуша. С его снеговых вершин вам придется спуститься в трущобы Северной Индии. Если вы познакомитесь со всеми ужасами этой дороги, вы получите впечатление потрясающее. Это дикие утесы и скалы, по которым пойдут люди с ношей за спиной. Лошадь по этим путям не пройдет. Я шел когда-то этими тропами. Переводчик моего друга из свежего и бодрого человека стал стариком. Люди седеют от тревог, начинают бояться пространства. В одном месте мне пришлось отстать, и когда я вновь догнал спутников, то застал двух переводчиков плачущими. Они говорили: Туда страшно идти, мы там умрем"…» «Я часто сидела у папы в кабинете. Там у него было много интересных книг,— вспоминала Е. А. Снесарева.— Неожиданно посетитель, поговорив о чем-то с папой, стал рассказывать о том, как он убивал Мирбаха, как тот из чувства самосохранения, уже раненный, заполз за стол. Тогда он подбежал к послу и выстрелом добил. Я папу спросила: „Скажи, этот тот самый Блюмкин, который Мирбаха убил?

    — Ну, конечно! Он самый и есть.
    — Он правильно рассказывал, как он убивал?
    — Он и есть!"

    Блюмкин являлся ключевой фигурой в заговоре эсеров против Ленина в июле 1918 года. Когда мятеж эсеров провалился, Блюмкин пришел с повинной, был прощен и продолжал работать в ЧК—ГПУ, выполняя задания Дзержинского и иногда Троцкого, с которым также был знаком.

    Летом 1925 года Я. Г. Блюмкин по решению ЦК РКП(б) был смещен с должности помощника полномочного представителя ОПТУ на Кавказе по командованию внутренними войсками, где прослужил несколько месяцев, и вернулся Москву, ожидая нового назначения. Особую роль в этом сыграли начальник Спецотдела Бокий и руководитель лаборатории Спецотдела Гопиус, курировавший всю научную работу подразделения.

    Они уже спланировали экспедицию в район на границе Афганистана, Китая и Северо-Западной Индии, называемый Шамбалой, где, по мнению Барченко, находился очаг древней цивилизации, уцелевшей при последнем потопе. Ученый ссылался на данные, которые получил от посвященных в тайну мистической страны Шамбалы, сообщивших ему в Костроме особый маршрут. Именно по этому пути и должна была отправиться секретная экспедиция переодетых и загримированных путников в Шамбалу. Выйдя из района Рушан на советском Памире, через горные кряжи афганского Гиндукуша, «паломники» из Спецотдела предполагали найти заповедное место в одном из гималайских каньонов.

    Руководителем секретного каравана Спецотдела уже был назначен Барченко, а комиссаром — «лысый». Полиглот, мастер рукопашного боя, Блюмкин, имевший опыт нелегальной работы на Востоке, как нельзя более подходил на роль комиссара экспедиции. Положение на Каракорумском перевале, состояние дорог, ведущих к границам СССР, наконец, концентрация британских войск в Читрале, исследование предполагаемого театра военных действий — все это лишь отдельные направления работы суперагента. Главное, он должен был выполнить задание Спецотдела при ОПТУ (подчиненного непосредственно ЦК) и лично начальника этого подразделения товарища Бокия. Центральный Комитет желал воочию убедиться в намерении англичан начать с СССР войну на территории Западного Китая. Новая операция в Западном Китае и Северо-Западной Индии была на исключительно секретной, и для ее проведения требовалась величайшая конспирация.

    Было известно, что спецслужбы Англии, Франции и разведка китайских гоминдановцев ведут наблюдение за Блюмкиным, его квартирой в Денежном переулке и его служебными перемещениями. Французское 2-е бюро пыталось перевербовать советского суперагента с помощью своего сотрудника Грегуара Фонтенуа, который с некоторого времени стал появляться в компании с Блюмкиным в доме у наркома Луначарского. Настойчивость в «прощупывании» Блюмкина проявляли и китайцы в лице полномочного дипломатического представителя, в Прошлом известного террориста Ли Тья Во, и поверенного в делах Китайской Республики Ся Вей Суна. Для того чтобы скрыть новую миссию Блюмкина, Спецотдел придумал оригинальный ход, и здесь Бокию помог начальник Орграспредотдела ЦК, член ЕТБ Иван Москвин, в прошлом также выпускник Горного института. Через свою «епархию» он провел назначение Якова в Народный комиссариат торговли к Льву Каменеву на должность начальника Экономического управления. В Наркомторге Блюмкин должен был получить подряд две командировки по линии своей официальной работы — в «Лендревтрест» и «на заводы Украины». Вместo Блюмкина на Украину был выслан сотрудник Тимиряской сельскохозяйственной академии Артоболевский, специалист по тракторам, приглашенный в Наркомторг по рекомендации Якова. Артоболевский и должен был выполнять командировочные задания Блюмкина. Кстати, если сравнить личные дела двух командированных, хранящиеся в фонде, то выясняется интересная подробность. Никакого официального командировочного удостоверения на имя Блюмкина там нет — лишь выполненное на обычной бумаге. Между тем у Сергея Ивановича Артоболевского командировочное удостовеив настоящее — на бланке с гербом СССР и со всей остальной «периферией». Позднее, вернувшись из «командировки», Блюмкин заполнил свое личное дело липовыми документами, разумно полагая, что начальник 1-го отдела, традиционно свяанный с органами, его покроет.

    Также удалось принять дополнительные меры против соглядатаев, и в промежутках между командировками от квартиры Блюмкина в Денежном переулке до Наркомата торговли курсировал двойник Якова.

    Подготовка экспедиции в Шамбалу весной 1925 года шла полным ходом. Барченко вспоминал: «Мне при содействии Бокия удалось добиться организации экспедиции в Афганистан. Экспедиция должна была побывать также в Индии, Синьцзяне, Тибете, и на расходы экспедиции Бокию удалось получить около 100 тысяч рублей (то есть 600 тысяч долларов). Во главе экспедиции должен был ехать я и Владимиров (агентурная кличка Блюмкина)».

    Деньги выделялись по линии ВСНХ по личному распоряжению Феликса Дзержинского, выступавшего горячим сторонником будущего предприятия. Кроме Барченко и Блюмкина в число членов экспедиции включили выпускника Института живых восточных языков, ответственного референта НКИД, члена «Единого трудового братства, Владимира Королева. «Я также должен был ехать в составе экспедиции,— вспоминал он,— и мне было предложено пройти курс верховой езды, что я и сделал на курсах усовершенствования в Ленинграде, куда получил доступ при помощи Бокия. Мне было также предложено Барченко усиленно заняться английским языком. Сам Барченко изучал английский язык и урду (индусский)..,» Базой для подготовки экспедиции стала арендованная Спецотделом дача в подмосковном поселке Верея. Здесь будущие путешественники осваивали язык урду и упражнялись в верховой езде.

    В конце июля все приготовления в целом завершились. Наступил наиболее ответственный момент — провести документы через ряд бюрократических советских учреждений. Чтобы нейтрализовать нежелательную реакцию народного комиссара иностранных дел Чичерина, Бокий поручил Барченко обратиться к тому с рекомендательным письмом от сотрудника Отдела международных связей Коминтерна Забрежнева, являвшегося членом масонской ложи «Великий Восток Франции» и имевшего степень «метр венерабль». Забрежнев еще с 1919 года занимался переправкой ценностей Французской Компартии, осуществлял с ней связь и был одинаково известен как в Наркомате иностранных дел, так и в Спецотделе. Нарком сам когда-то входил в ложу «Великий Восток Франции», и Бокий знал, что «вольные каменщики» были для него высоким авторитетом. «Чичерин вначале отнесся к моим планам доброжелательно…» — вспоминал Барченко. Чтобы окончательно закрепить, этот успех, 31 июля Бокий, Барченко и начальник лабогории Спецотдела Гопиус пришли на прием к Чичерину, и после недолгой беседы последний дал положительное заключение по поводу предстоящей экспедиции. Бокий сообщил наркомy, что документы членов каравана давно лежат в визовом отделе посольства Афганистана и уже условлена дата отъезда. Чичерин удивился такой поспешности и уже перед самым уходом посетителей поинтересовался, в курсе ли начальник разведки Трилиссер насчет подготовки экспедиции. Бокий отвечал, что еще на коллегии в декабре проинформировал его о плане этой операции, и глава ИНО голосовал в ее поддержку— принципе, этого достаточно. Вообще же, как начальник Спецотдела при ОПТУ Глеб Иванович и не обязан был докладывать о частностях работы своего подразделения Трилиссеру. Коллегия ОГПУ и ЦК—этого достаточно. Такое заяление несколько насторожило Чичерина, и, как только повители покинули его кабинет, он позвонил начальнику разведки и в двух словах пересказал разговор с Бокием. Трилиссер был взбешен. Он закатил истерику по телефону. «Что вообще себе этот Бокий позволяет?» — орал в трубку Трилиссер, Да, он тогда был просто начальником ИНО-разведки, однако уже метил в зампреды ОГПУ. И хотя коллегия поддержала план экспедиций Барченко—Бокия, а значит, поддержал и он, но это было в декабре. Трилиссер явно интриговал. Трилиссер попросил Чичерина отозвать свое заключение. И сразу же после телефонного звонка посетил Ягоду и рассказал о случившемся. Глава контрразведки разъярен был больше тем фактом, что Бокий действовал напрямую, через визовый отдел Афганистана и втихаря от Генриха Генриховича. И хотя Глеб пользовался поддержкой Дзержинского и некоторых членов ЦК, Трилиссер и Ягода договорились о совместных действиях по блокаде экспедиции. Тогда же они навестили Чичерина — благо здания Наркомата и ОГПУ находились в двух шагах и не требовалось гонять автомобиль. Ягода и Трилиссер заставили Чичерина полностью пересмотреть свои взгляды на операцию Спецотдела.

    Экспедиция была отменена в самый последний момент в результате протеста главы НКИД. 1 августа Чичерин дал о ней отрицательный отзыв. Но Бокий и Барченко не отказались от идеи посетить загадочную Шамбалу, и начальник Спецотдела решил дождаться удобного момента, когда можно будет осуществить задуманное и утереть нос Трнлиссеру и Ягоде.

    Однако, несмотря на все козни, один из членов экспедиции все же отправился в район Шамбалы. Перед операцией Бокий проинструктировал его и сообщил, что задание исключительно ответственное и что ни один человек, какое бы место в советской иерархии он ни занимал, не должен знать о «путешествии». Уходившему в Шамбалу предстоял трудный путь. Но этот агент не нуждался ни в визах, ни в документах, ни в бюрократических формальностях. Чтобы пройти сквозь советские и вражеские кордоны, ему достаточно было приказа. Это был Блюмкин.*

    Спустя полтора месяца на границе Британской Индии и Синьцзяна он объявился под видом тибетского монаха в расположении экспедиции Рериха. Да, он уже догонял Лоуренса Аравийского.   

    В конце августа 1925 года в райцентр советского Таджикистана Гарм прибыл товарищ Петровский. Приехав он в этот пыльный край как сотрудник Акционерного общества «Шерсть». У местной милиции и ОПТУ визит оптовика не вызвал никакого интереса. Два-три дня Петровский вертелся на базаре, шатался по улицам, отправлял какие-то телеграммы родственникам, встречался с одним из памирских проводников и… однаждыисчез. Точнее, отправился «за закупками в кишлаки». В тот же день из того же Гарма выехали два конных мусульманина, принадлежавших к секте исмаилитов. Один из них был памирец Назар-Шо, отлично знавший горные тропы, второй же совсем недавно являлся товарищем Петровским, а еще раньше — Яковом Блюмкиным.

    * О его путешествии в личине ламы в 1925-1926 упоминает и начальник Разведывательного управления РККА в одном деликатном документе (РГВА. Ф.33987. ОпЗ. Д.126. Л.48).

   

    О появлении секретного агента в Горном Бадахшане не знал ни комиссар памирского погранотряда Алехин, ни полномочпредставитель ОПТУ в Таджикистане. Да и зачем было дразнить людей Трилиссера и Ягоды? Для них, как и для мно других, Блюмкин в то время работая в Наркомторге, ишачил от зари до зари. Уезжал на службу очень рано, а возвращался очень поздно. И тут же засыпал богатырским сном. В общем, отдыхал от ОГПУ. В действительности в Москве оставалась его тень или тени— это уже была забота Спецотдела. А живой Блюмкин тем временем ехал на лошадке за проводником по узкой, петлявшей по кручам тропе. Персидский язык [(он же таджикский) Яков выучил еще в 1921 году, когда по заданию Коминтерна создавал компартию в Иране. После утомительного путешествия спутники оказались в Хороге, где остановились в доме Сайда, Юсуф-Али-Шо. Гостеприимный хозяин был вождем местной секты исмаилитов и личным представителем на Памире живого бога Ага-хана. Все поклонявшиеся этому божеству каждый день возносили молитву, оканчивая ее непременным: «Нет Бога, кроме Бога, и Ага-хан пророк Его!» Пророк обретался в Индии. Жил он в роскошном дворце в Пуне, недалеко от Бомбея. Ежегодно на Памире собирали священную дань богу, и к нему уходил караван паломников. В Пуне они передавали оброк Ara-хану, а тот в ответг вручая исмаэлитам грамоту со своим священным автографом. Для пилигримов путь в Индию был сопряжен с тысячью проблем, и главная была связана с политикой. Советы и Британия, владев шая Индией, находились в жестких отношениях. Настолько жестких, что сам северный пограничный район, к которому примыкал Памир, англичане именовали прифронтовой полосой. Здесь ограничивалось любое передвижение, и ни один человек не мог беспрепятственно проникнуть на север Индии. Особо свирепствовала туземная милиция в административном центре Читрал, где находился офис британского политического агента подполковника Стюарта. Правда, он любил отдыхать в комфортабельных бунгало Малаканды и бывал у себя лишь наездами. Но даже в его отсутствие контроль не ослабевал. «Согласно мнению стратегов, в прочности Читрала заключается ключ к контролированию разведывательных устремлений Советов, быстро усиливающихся в Средней Азии»,— писала колониальная газета «Пионер».

    Драконовские меры, применявшиеся к пришельцам с севера, не распространялись на религиозных паломников-исмаилитов. Благополучие их путешествия гарантировал сам британский резидент в Кашмире сэр Джон Бари Вуд.

    С исмаилитским караваном и вышел в конце августа дервиш Блюмкин. Паломники тронулись в путь из советского кишлака Кизил-рабат, миновали узкую полоску Афганистана и через перевал Вахджир проникли в Индию. Долина реки Хунза вывела их в город Балтит. По прибытии туда, уже под вечер, когда пилигримы укладывались спать в местном караван-сарае, Блюмкин был схвачен туземной полицией. Кто его выдал, он так и не понял. Якова поместили в местной тюрьме, находившейся в подвале балтитской цитадели. Утром третьего дня заточения узнику объявили, что туземная полиция передает его в распоряжение английских властей и что они и решат его судьбу. Спустя несколько часов задержанный был отправлен в Читрал с британским конвоем, сопровождавшим почту для подполковника Стюарта. Там Блюмкина ожидал допрос и, по всей вероятности, расстрел. Однако на первом же привале, воспользовавшись халатностью охраны, Яков бежал, прихватив с собой адресованные Стюарту сообщения и документы английского агента в Балтите. Блюмкина преследовали до вечера, но безрезультатно. А в сумерках это уже стало и бесполезно.

    17 сентября, под видом монгольского ламы, он прибыл в Лех, столицу княжества Ладакх, расположенную на территории Британской Индии, и присоединился к экспедиции Рериха. Вот как художник описывает эту встречу в своей книге «Алтай-Гималаи»: «Приходит монгольский лама и с ним новая волна вестей. В Лхассе ждут наш приезд. В монастырях толкуют о пророчествах. Отличный лама, уже побывал от Урги до Цейлона.

    Как глубоко проникающа эта организация лам! Толкуем с ламой про бывший с нами случай около Дарджилинга». Рерих восхищался спутником: «Нет в ламе ни чуточки ханжества, и для защиты основ он готов и оружие взять. Шепнет: „Не говорите этому человеку — все разболтает" или: „А теперь я лучше уйду". И ничего лишнего не чувствуется за его побуждениями. И как легок он на передвижение!» На рассвете 19 сентября караван вышел из Леха. Впрочем, "лама" покинул караван еще ночью. О своем уходе Блюмкин предупредил лишь отца и сына Рерихов, сообщив, что вновь соединится с караваном через три дня и будет ждать путниов в приграничном монастыре Сандолинг (на конспиративной явке). «Лама» отправлялся на изучение района.

    Спустя трое суток путники вышли к монастырю Сандолинг, расположенному чуть в стороне от главной трассы. Николай Константинович и Юрий вошли под своды буддийской кумирни. Здесь находился большой алтарь Майтрейи. Юрий спросил у первого встреченного ленивого монаха о «ламе». Тот ответил: «Был и ушел еще рано утром по дороге к границе». 22 сентября экспедиция заночевала в селении Панамик, находившемся на берегу реки Нурба. Для многих караванов это был последний населенный пункт Британской Индии перед китайской границей. Утром, как только экспедиция вышла в путь, Рерих заметил местных жителей, ремонтировавших мост год наблюдением колониального британского чиновника и солдат. Представитель власти заинтересовался документами «американцев». Англичанин с явным неудовольствием просмотрел экспедиционный паспорт и спросил о здоровье ученых. «Таинственная починка пути встречалась нами и в других пограничных местах»,— отметил художник в путевом дневни ке. Хотя он знал: ничего таинственного в спешном ремонте не было. Просто переправы, мосты и дороги подготавливались К проходу регулярных войск. Это должен был быть второй поток, который с юга поддержит северную группировку, двигавшуюся по долине реки Сарыкол. Так шла обычная подготовка к наступлению. В противном случае мосты бы разрушали. Ночь 23 сентября караван встретил у подъема на перевал Караул-даван. В сумерках взошла луна, и неожиданно появился лама-Блюмкин. «Чтобы миновать мост, его провели где-то через поток»,— писал Н. Рерих. Осторожность ламы вполне понятна: на мосту британские часовые и их очень интересуют ночные богомольцы, шляющиеся по стратегическим дорогам. Однако лама оставался в лагере всего несколько часов. Вооружившись топором и фонарем, он вновь отправился к пограничным достопримечательностям. «На перевал лама пойдет ночью…» Блюмкин провел скрупулезное обследование участка. Нанес на карту блок-посты, пограничные кордоны, удобные высоты. Уточнил протяженность отдельных участков, степень трудности их преодоления и состояние коммуникаций.

    На следующую ночь, 24 сентября, лама снова объявился на стоянке. На этот раз в костюме уроженца Китайского Туркестана мусульманина-купца из Яркенда. И здесь Рерих впервые занес в дневник ошеломившую его подробность: «Оказывается, наш лама говорит по-русски. Он даже знает многих наших друзей».

    Что это за общие знакомые? Их, как минимум, двое. Первый — это Агван Доржиев, бывший агент русского Генштаба в окружении Далай-Ламы, затем консультант советской разведки. С ним Рерих познакомился до революции во время отделки и росписи буддийского храма в Санкт-Петербурге. Второй — народный комиссар иностранных дел Чичерин, известный Рериху еще по университету, главный генератор тибетских интриг.

    Пораженный всезнанием и болтливостью Блюмкина, Рерих снова записал в дневнике: «Лама сообщает разные многозначительные вещи. Многие из этих вестей нам уже знакомы, но поучительно слышать, как в разных странах преломляется одно и то же обстоятельство. Разные страны как бы под стеклами разных цветов. Еще раз поражаешься мощности и неуловимости организации лам. Вся Азия, как корнями, пронизана этой странствующей организацией». Вот так, удивляясь и восхищаясь своим «ламой», вожди экспедиции дошли до китайской границы и 3 октября уже держали курс на Хотан.

    Пройдя с экспедицией Западный Китай, Блюмкин прибыл в Москву в июне 1926 года.

    Именно Яков, по воспоминаниям Розонель Луначарской, привел Николая Константиновича в гости к наркому просвещения. Она рассказывала потом, как «с Рерихом было интересно и одновременно жутко, как сидел у них в гостиной этот недобрый колдун с длинной седой бородой, слегка раскосый, похожий на неподвижного китайского мандарина». Когда 13 июня 1926 года Рерих приехал в Москву, он в тот же день встретился с Бокием. Разговор их был о Шамбале, под которой подразумевался Западный Тибет. Бокий познакомил художника с результатами опытов Барченко. Кроме того, во время своего пребывания в Москве Рерих посещал Ягоду, а также Трилиссера, который консультировался у художника по поводу выдвигавшейся Барченко теории Шамбалы, а также дальнейших планов в связи с религиозно-политическим центром. Связь «Единого трудового братства» с Рерихом не прерывалась. В 1927 году член братства Королев, отправленный в командировку в Ургу, в письме к Александру Васильевичу делился своими соображениями по поводу пересылки сочинения Рериха «Община»: «Книгу Рериха задержал с отправкой, потому что перед самой отправкой ее выяснил, что почтой посылать ее рисковано, как заграниздание, да еще такого содержания, и что она, вероятнее всего, сгниет в дебрях политконтроля. Тогда я решил ждать удобного случая, чтобы послать вам книгу через Бокия». Само «ЕТБ» было просоветским и главной своей задачей считало активизацию политики СССР на Востоке. Впрочем, прошедшего по дорогам Азии Блюмкина беспокоила и судьба экспедиции Барченко. Ситуация с ней выглядела печально. Пока был жив Дзержинский, жила и идея экспедиции в Шамбалу. После интриги Трилиссера, Ягоды и Чичерина летом 1925 года Феликс Эдмундович повел активную атаку против заговора зампредов. Дзержинский заявил Бокию, что уж в этом году экспедиция состоится во что бы то ни стало. Так бы оно и случилось, но 20 июля 1926 года после выступления на пленуме ЦК «железный Феликс» скончался от инфаркта. Такой ход событий похоронил надежды начальника Спецотдела. И хотя место главы ОГПУ занял нейтральный Менжинский — он был фигурой мягкой, внушаемой и не посвященной в тайны экспедиции. Истинную власть узурпировали зампреды, ярые противийки этого предприятия. После некоторых размышлений и попыток пробить экспедицию в новых условиях начальник Спецотдела сообщил Барченко, что, по всей видимости, теперь от их идеи действительно придется отказаться, но что он смог бы профинансировать любую экспедицию ученого в переделах СССР. Например, на Алтай, в интересующие Александра Васильевича районы. Барченко в самом деле влекли те секретные трассы, которыми, по словам патриарха голбешников Никитина, пользовался он и его монахи, пробираясь к таинственной территории. Эта экспедиция состоялась летом. Помимо общих сведений о тайной «тропе голбешников» Барченко успел познакомиться с несколькими местными алтайскими колдунами. Они поразили его своими магическими возможностями, связанными с воздействием на погоду и практикой гипнотических состояний. Экспедиция была кратковременной, и скоро Барченко вернулся в Москву. О своих наблюдениях и находках он рассказал членам «Единого трудового братства» — Бокию и Москвину. С их ведома и при их поддержке он выехал для встречи с ленинградским отделением «ЕТБ».

    В Ленинграде его ждало экстраординарное событие: на квартиру к члену братства Кондиайну, где остановился Александр Васильевич, неожиданно явились Рикс, Отто и прибывший из столицы Блюмкин. Яков был в состоянии бешенства. Он кричал Барченко, что тот не имеет права разъезжать по стране и предпринимать экспедиции на Восток без его, Блюмкина, санкции, что Барченко должен всецело и полностью в своей исследовательской работе подчиняться его контролю, иначе он пустит его «в мясорубку». «Его» — значило не только Барченко, но его жену и детей. «И помни,— истерично орал Блюмкин,— нам ничего не стоит уничтожить тебя. И если ты рассчитываешь на покровительство Бокия, то зря. И он и Агранов уже в наших руках. Благодаря тому, что мы знаем об их связях с масонами с дореволюционных времен, мы имеем силу воздействовать на них. Потому что, если эта информация всплывет где-то наверху, им — конец». Но пока что Бокий мог пригодиться Блюмкину, Риксу, Отто и «еще кое-кому». Главная ценность начальника Спецотдела заключалась, по мнению Блюмкина, только в том, что у того есть «Черная книга», «где собраны компрометирующие материалы на руководящих работников», и это «дает им в руки неограниченную возможность». Суперагент почему-то считал, что Бокий отдаст им «Черную книгу» в момент «X». Глеб Иванович, действительно, в силу специфики воего положения и по прямому указанию Ленина собирал материалы обо всех высших советских чиновниках — их личная жизнь так же была государственной тайной, и тайна эта хранилась на одной из полок Спецотдела. Именно об этой «Черной книге» и упомянет Барченко на допросе в НКВД летом 1937 года.

    В конце же 1927 года «ЕТБ» предприняло попытку установить контакт с Гурджиевым. Для этой цели Барченко составил от имени своего тайного общества специальное послание. Его должен был передать мистику Блюмкин, о чем стало заранее известно Бокию. Однако Блюмкину не удалось этого сделать. В то время как раз начиналась операция, связанная с поезками на Запад и Ближний Восток. Под видом торговой фирмы Блюмкин создал нелегальную резидентуру в Турции, используя финансовые средства, которые получал от продажи хасидских древнееврейских манускриптов, переданных ему из особых фондов Государственной библиотеки им. В. И. Ленина. Эти деньги предназначались для создания боевой диверсионной организации против англичан в Турции и на Ближнем Востоке. Однако часть средств Блюмкин передал Троцкому, который после высылки из СССР жил в Турции. Кроме того, привез в Москву письмо Троцкого, адресованное Радеку. Узнав об этом по возвращении Блюмкина в СССР, его жена Елизавета (по второму браку Зарубина), работавшая сотрудником разведывательной службы еще с 1919 года (одно время она служила в секретариате Дзержинского), была потрясена «изменой мужа» и сообщила руководству. Блюмкин был арестован, а позднее расстрелян за «сочувствие взглядам Троцкого».

    В начале января 1927 года британский министр по делам Индии Самюэль Хор вылетел в колонию для оперативного инспектирования дислоцированных там военно-воздушных сил. Он намеревался объехать Гарнизоны Северо-Западного пограничного района, лежащего между Гиндукушем, Памиром и Гималаями. 19 января Хор прибыл в Пешавар, где находились ангары 20-й эскадрильи 1-го авиаотряда Королевского Воздушного Флота. После кратковременной остановки и беседы с авиаторами Хор покинул военную часть, и его самолет взял курс на Разгелькул, в окрестностях которого располагались 5-я и 27-я эскадрильи, входившие в состав 2-го авиаотряда.

    Удовлетворившись осмотром, министр предпринял несколько облетов Пешаварской долины и наблюдал в полевой бинокль британские части, сосредоточенные в Малаканде. Затем он пересел в армейский автомобиль и по шоссе проехал через Хайберский проход. После этого Хор снова оказался на борту самолета, летевшего через Мирамшах в Кветту. Здесь состоялась встреча с личным составом 3-го авиаотряда и курсантами штабного колледжа индийской армии. В откровенной беседе, проходившей в местном офицерском клубе, Самюэль Хор выразил свое восхищение новейшими британскими гидропланами и признался, что испытал сильное чувство, когда его самолет парил над Хайбером.

    Здесь, в Северо-Западном пограничном районе, располагалась ударная группировка вооруженных сил Великобритании. В этом месте сосредоточились прибывшие из Альбиона элитные части, прошедшие испытания на полях Первой мировой войны, войска особого назначения, укомплектованные англоиндийскими метисами, туземная территориальная армия, войска туземных князей и военная полиция. В состав регулярной армии включались полки безрассудных гурков — непальских горцев, бригады потанов и газаров, обученных вести боевые действия в пустыне и на перевалах, специфические подразделения, набранные из мужчин-индусов, принадлежавших к военным кастам, и батальоны, целиком состоявшие из представителей северных воинственных народностей.

    Из Белуджистана и с персидской границы на север спешно перебрасывались пехотные подразделения. На озерах Кашмира находились базы гидроавиации, способной осуществлять десантные операции на горных водоемах. У перевалов застыли танки и бронетехника. Шли кавалерийские учения. От Кветты к Дуздапу протянулась новая стратегическая железная дорога — даже кассы на ее станциях были бронированы и устроены как пулеметные гнезда.

    Хайберский перевал связывал этот район с Афганистаном, а Каракорумский — с Китаем (Синьцзяном). Именно на территории этих сопредельных государств должны были состояться первые сражения с армией «бешеных бабуинов и гнусных клоунов», как Уинстон Черчилль называл большевиков. Пограничные посты Советов располагались значительно севернее. Но там — и еще дальше, в Москве,— реально оценивали возможность первых столкновений с англичанами на территории соседних государств, а потому внимательно следили за всем, что творилось на озерах и перевалах Кашмира: «…По этим сведениям, в апреле—мае англичанами производилась переброска своих войск из Пешавара в Мастуджи, далее на Гилгит. Предполагалось, кроме того, сосредоточение войск туземных вассальных княжеств севера Индии на границе; Читральс кой милиции — в направлении перевала Сахсарават (перевал Ионова), Гилгитской — у Маскара (50 км севернее Гилгита). В Маскар и Гилгит направлено большое количество продовольвия и запасы обмундирования, для хранения которых здесь выстроены особые склады. Параллельно с перебросками будет производиться усиленный ремонт дорог и некоторая разработка перевалов (очистка их от снега) — силами местного населения по приказу туземной администрации» (из донесения ГПУ от 10 июля 1927 года).

    * * *

    За Николаем Рерихом и его семьей вели наблюдение асы английской разведки. Среди них был знаменитый подполковник Ф. М. Бейли — политический резидент в гималайском княжестве Сикким. В свое время он пытался организовать контрреволюционный мятеж в Ташкенте, затем, уже будучи тибетологом с мировым именем, был направлен в сердце Гималаев, чтобы охранять интересы Британской империи в этом регионе. Бейли высоко ценил художественные и научные достижения семьи Рерихов, хорошо знал об их миротворческой деятельности. Тем не менее это не помешало ему отдать приказ тибетскому правительству остановить экспедицию Рериха, следовавшую через пустыню Гоби в Тибет, уведомив тибетских официальных чинов, что в Индию возвращаются агенты Москвы. И приказ этот был выполнен. Зимой 1927/28 года при сорокаградусных морозах экспедиция была задержана в Цайдаме. При этом всю вину за случившееся (погибло пять членов экспедиции) Бейли свалил на «дикость тибетцев».

    На смену Бейли в княжество Сикким был назначен другой резидент английской разведки — полковник Уэйр. В Тибет он отправился, пытаясь собрать новые сведения об экспедиции Рерихов. Вместе с полковником следовала его супруга Тира Уэйр.

    Вот выдержка из письма-донесения Тиры Уэйр сэру Эвелину Хауэллу в иностранный и политический департамент правительства Британской Индии от 31 марта 1932 года:

    «Ниже приводится информация, которую Вы запрашивали у меня по делу Рериха. Буду счастлива, если она окажется сколько-нибудь полезной для Вас. <…> Сопровождая мужа во время его тибетской миссии в Лхасу в 1930 году, я с неизбежностью вывела из своих наблюдений, что мысль Тибета под влиянием пророчеств и монастырских писаний настроена на грандиозный сдвиг по всей стране. Действительные сроки наступающего сдвига различны и неясны, как и его описание. Каждый монастырь имеет об этом свое фантастическое представление, но по всему Тибету, по-видимому, общепринято главное: это приход Будды, и чем скорее, тем лучше. Общая идея сводится к тому, что Майтрейя — грядущий Будда должен появиться через 100—200 лет. Его статуям уже молятся в большинстве монастырей, причем изображают сидящим на европейский манер. Майтрейе будут предшествовать два завоевателя. Первый придет с Запада. Чужеземец и небуддист, он покорит всю страну. Второй — из Чан-Шамбалы (мистического района на Севере). Он завоюет страну и снова обратит ее в буддизм. За вторым завоевателем (время прихода не указано) последует сам Майтрейя.

    Как и во всем мире, в Тибете присутствуют скрытые советские течения. Несомненно, в различных монастырях уже есть советские агенты, а революционная направленность некоторых монастырей, например „Дрепанга", расположенного вблизи Лхасы и предоставившего кров десяти тысячам лам, вполне очевидна („Дрепанг" открыто взбунтовался в 1919—1920 годах).

    В настоящее время тирания Кумбелы, любимца далай-ламы, вызывает значительное недовольство. Кроме того, общеизвестно, что сильный элемент в Тибете будет приветствовать китайскую или любую другую власть, предпочитая ее нынешнему состоянию дел. (Когда мы прибыли в Лхасу, в целом было ясно, что Англия отдала Калькутту Конгрессу и теперь практически бессильна в Индии.) Суеверность народов Тибета служит плодородной почвой для любого сообразительного ума, и путем, вымощенным пророчествами, было бы нетрудно приблизить срок предстоящего события к нынешнему поколению. Сейчас необходим только один элемент — первый завоеватель собственной персоной. По возвращении из Тибета я получила экземпляр самой последней публикации Николая Рериха „Алтай — Гималаи", а прочитав эту книгу, обнаружила, что Рерихи прекрасно понимают это тибетское пророчество и действительно изучили предмет очень глубоко.

    Известно, что семья Рерихов поддерживала тесный контакт с Тибетом многие годы. Вероятно, они знают о жизни, верованиях и условиях существования в Тибете больше любого человека на Западе. Их сын Юрий лучшую часть своей жизни посвятил исследованиям религии и обычаев Тибета. Их желание посетить недоступные места Тибета, где они могли бы рисовать картины, собирать художественные и божеские коллекции, представляется вполне обоснованным. А то, что семья Рерихов приобрела землю в Кулу, на границе Тибета с Индией, требует дополнительного объяснения. Необходимость поселиться в этом месте оправдывалась состоянием здоровья госпожи Рерих, и, несмотря на просьбы их художественной клиентуры в Нью-Йорке, они сочли жизненно необходимым остаться в Кулу.

    Николай Рерих — русский, несмотря на его стремление выглядеть американским подданным. А вот его сын Юрий — натурализованный американец.

    Рерихи утвердили себя как знатоки искусства высокого уровня. Благодаря своим художественным способностям и обаятельным манерам, соединенным с умелой рекламой, НикоРерих считается ведущим авторитетом в искусстве Востока. (Английский журнал по искусству „Студио" недавно дал высокую оценку его работе.)

    Под предлогом занятий искусством он мог проникать в самые потаенные места Азии, а доверие, внушенное его художественным талантом, открывало ему доступ к информации, получить которую другим путем было бы нелегко.

    Его продвижение по Тибету в 1928 году выглядит подозрительным, и теперь известно, что в этот период он посетил также Москву и, возможно, Ленинград. Кроме того, известно, что он был хорошо встречен Советами. А никакого русского Советы хорошо не примут, если он бесполезен для России.

    Возвращаясь через Тибет, он щедро тратил деньги. Едва ли ему могло хватить средств, что он вез из Индии, на столь долгий маршрут.

    На пути через Сикким тот факт, что он посетил Россию, хранился им и его семьей в глубокой тайне. Его поведение в Дар-джилинге по возвращении из Тибета возбудило подозрения: он обратил на себя внимание в обществе буддистов, давая всегда, по меньшей мере, вдвое большую цену по отношению к запрошенной за буддийские реликвии и манускрипты, побуждая всех буддистов нести к нему те ценности, которые он жаждал получить.

    Его гнев на тибетское правительство в связи с препятствиями, которые оно чинило ему в Тибете, побудил его спровоцировать протест образованных и влиятельных американских обществ, а сам Рерих угрожал осложнениями в отношениях между американским и тибетским правительствами. С его стороны это была ошибка, так как американские власти в Калькутте, углубившись в вопрос, обнаружили, что Рерих — русский и не имеет права апеллировать к Вашингтону, и настроили Вашингтон против него.

    Рерих попытался вернуться в Индию в 1930 году через Пон-дишери, однако, вероятно по совету политического резидента в Сиккиме, правительство Индии отказалось принять его на территории Британской Индии. Он обратился за помощью в Вашингтон и снова получил отказ. Тогда, заручившись поддержкой влиятельных людей в Англии, он, игнорируя решение индийского правительства, высадился в Британской Индии, на этот раз с бельгийским паспортом. По случайности его фамилия приняла вид „де Рерих", и он оказался натурализованным бельгийцем.

    Поводом для возвращения в Индию послужило здоровье жены. Приобретя землю в Кулу, он настаивал, что это единственное пригодное для нее место.

    Находясь в Дарджилинге, Рерих познакомился со многими влиятельными буддистами, включая господина Ладен Ла. Он щедро делился средствами с буддийскими монастырями, и, возможно, Ладен Ла сообщал ему мнение британского резидента по рериховскому вопросу. Ладен Ла в то время состоял на служв Министерстве иностранных дел и занимался вопросами, Касающимися Тибета.

    Рерих и его семья долгие годы, якобы в художественных целях, изучали язык, верования, политические и географические условия Тибета.

    Итак, он — русский и, предположительно, в долгу перед Советами и потому заслуживает пристальнейшего наблюдения. Даже если бы это было все, что следовало о нем сказать, этого достаточно для санкционирования решительных мер. Но, кроме того, сын Юрий представляет дополнительный интерес в деле Рериха.

    Люди, знающие Юрия, признают в нем тибетолога очень высокого уровня. Это блестящий специалист, который приобрел необыкновенно глубокое понимание буддийских доктрин и суеверий.

    Как следует из их публикаций, а также из разговоров с буддийскими авторитетами в Сиккиме после возвращения из Тибета, Рерихи особенно интересуются грядущим Майтрейей. Раджа С.-Т. Дорджи, гостивший в Резиденции, рассказал мне, что их беседа всецело концентрировалась вокруг образа грядущего Майтрейи, Поскольку приход Майтрейи в большинстве случаев ожидается не ранее чем через 100 — 200 лет, то как объясншъ столь сильный интерес? И как быть с теми завоевателями, которые должны предшествовать Майтрейе в весь ма неопределенные сроки?

    Обычному человеку разгадка этой проблемы может показаться фантастической, но для русского, обладающего воображением, ничто не фантастично, а при поддержке Советов никакой сногсшибательный образ действий не будет невозможным.

    Завоеватели ожидаются с Запада и с Севера, так почему бы им не быть русскими? Другими словами, почему бы одному из них не быть Юрием «де Рерихом», человеком, получившим вместе с западным образованием мудрость лам, и с Советами за спиной?

    Говорят, что первый завоеватель не будет буддистом. Буддист или не буддист — безразлично для Юрия. Он одинаково пригоден для обеих ролей. Хорошее, основательное руководство могло бы проложить путь обоим. Кульминацией политики Рерихов могла бы стать Даже персонификация самого Майтрейи. Весомый плод их долгого труда вскоре наверняка созреет.

    Очевидно, что мировое правительство не позволит России покорить Тибет. Но если сами тибетцы примут русского как своего нового вождя, то что помешает России контролировать через него Тибет и всю Азию?

    Обладая знанием, полученным в Тибете, и с помощью неограниченных денежных средств ему будет нетрудно подкупить влиятельных лам, чтобы предречь и провозгласить его приход, когда наступит время. Ламы из Лхасы, а также из разных авторитетных монастырей во время своих паломничеств смогут легко добираться до Кулу. Для путников, не отягощенных багажом, проходы не такие уж и неприступные. В то же время из центральной базы в Кулу будет нетрудно связаться непосредственно с Москвой. Здесь он занимает ключевую позицию, удобную для наблюдений за Индией и Тибетом, а также для получения любой информации, необходимой при составлении планов.

    Он принял к себе на службу лучшего буддийского ученого в Дарджилинге, ламу Лобзанга Мингюра, брата Рай Сахиб Вангди (главного уполномоченного тибетского служащего в Британском торговом агентстве в Джиантэи). Он щедро тратит деньги и уже снискал благожелательность района, давая недискриминированные беспроцентные займы. Он помогает всем, кто нуждается в помощи, за ним уже установилась и распространяется все шире репутация филантропа.

    Даже если Рерихи будут лишены протекции Индии и Англии, ничто не остановит их деятельность в России или в Китае. В рериховском журнале „Урусвати" (т. 1, № 1), только что вышедшем (издательство Музея Рериха, Нью-Йорк), на странице 67 они пишут: „Изучение Среднего Востока — первоочередная задача института, но можно без опасения добавить, что «границами этого исследования будут географические рубежи Азии, а в них исследованием будет охвачено все, что представлено Человеком и создано Природой»,— значительнее слова, произнесенные сэром Уильямом Джонсом при открытии Азиатского общества Бенгалии в 1784 году. Под термином «Средний Восток» мы понимаем Индию и всю пустынную часть Азии, просторающуюся от Иранского плато на западе до восточных границ собственHO Китая, включая Китайский и Русский Туркестан, Монголию и Тибет. Конечно, большая часть этой обширной территории сейчас закрыта для научной работы, но есть надежда, что вскоре более светлый период озарит сердце Азии и принесет с собой новые возможности для научного поиска". Выдающиеся упорство, способности и амбиции семьи Рерихов нельзя отрицать. И то, что Советы не воспользовались необычной возможностью осуществить свои планы покорения мира, представляется мне нелогичным. Урожденные русские, Рерихи носят безупречную маску художественного инкогнито.

    Я твердо убеждена, что они, эти Рерихи, ждут политического кризиса, который может случиться в Средней Азии в любой момент, и уже сейчас отлично к нему подготовлены. Смерть далай-ламы могла бы легко ускорить развитие событий.

    Тира Уэйр, 31.3.32, Резиденция Гангток».

    Любопытен комментарий главного министра правительсва Пенджаба К. К. Гарбетта к записке госпожи Тиры Уэйр:

    «Что касается теорий госпожи Уэйр. Действительно, буддисты Тибета ожидают пришествие Учителя нового мира в ближайшем будущем. Но значение, которое она вкладывает в этот факт, теряет силу, если вспомнить, что немало приверженцев других религий также разделяют это ожидание. <…>

    Представляется, что госпожа Уэйр, основываясь на ограниченной, хотя и верной информации, перескочила слишком быстро к выводу о том, что профессор Рерих или его сын намереваются выдать себя за упомянутого Учителя. По-видимому, цепочка ее рассуждений такова: а) буддисты ищут Учителя; б) профессор Рерих — Учитель; следовательно, он есть или надеется стать Учителем, которого примут буддисты.

    На мой взгляд, а также по мнению секретаря по иностранным делам, это предположение фантастично. Я согласен с тем, что тайна Рериха еще далеко не раскрыта, и, хотя следует попрежнему собирать, сопоставлять и анализировать факты, уже имеется свежая информация в пользу того, что он не является большевистским шпионом.

    1. Его биография до 1932 года так, как она представлена в „Кто есть кто". <…>
    Его молодые годы вполне закономерно определили нынешнюю сущность этого человека — художник, чьи результаты весьма нестабильны: некоторые из его картин — шедевры, но большая их часть тривиальна!. Похоже, что он приобрел необычайное самомнение при полной потере самокритики.
    2. Что касается его физического состояния и осторожной диеты, то эти качества неплохо согласуются с представлением о художнике, женатом на гениальной женщине-мистике, притягивающем и иногда ловящем отблески святая святых, в котором она живет. <…>
    5. Что касается визита Рерихов в Киланг, то наверняка наиболее вероятна самая простая причина. Эта семья не любит дожди, а поскольку уйти за пределы их досягаемости легко, на время мансуна они так и поступают.
    6. Хотя я все еще склонен к подозрению, но должен признаться, что нахожусь под влиянием репродукции с картины „Матерь Мира", данной мне госпожой Мейхон*. Мадам Рерих

   

    * Видимо, супруга полковника в отставке Мейхона, проживавшего в Наг-гаре (долина Кулу), который был негласным осведомителем полиции. Как правило, его рапорты о Рерихах носили позитивный характер, он явно симпатизировал этому семейству.

   

    имела видение, и профессор нарисовал то, что она запечатлела в памяти, в результате появилась картина редкой красоты, нечто весьма несоразмерное с идеей шпионажа. Итак, нам надлежит продолжать наблюдение, однако невижу причин для тревоги» *.

    В Тибете сходились интересы трех империй — царской России (а позднее — Советской), Великобритании и Китая. Первые связи с Тибетом устанавливала еще Екатерина II. Она посылала дары далай-ламе со своими подданными-калмыками, когда они шли на поклонение к Живому Богу. Начиная с конца XIX века распространить влияние на Тибет пыталась Англия, рассчитывавшая таким образом обезопасить свои позиции в Индии — «жемчужине британской короны». Здесь, в Тибете, английским интересам реально противостоял лмшь Китай. Англичанам удалось оттеснить своего восточного конкурента, закрепиться в Тибете и переориентировать его экономику на Индию.

    В тот момент, когда Россия переживала революцию, Великобритания продолжала свою экспансионистскую политику в Тибете и любое проникновение на его территорию воспринимала неодобрительно. Англичане преграждали сюда путь японцам, крайне неохотно пустили немецкую экспедицию. Советская Россия, безусловно, проявляла повышенный интерес к Тибету. Туда, к примеру, совершил поездку сотрудник советских спецслужб Баторский, впоследствии подготовивший особый доклад о Тибете. Баторский рассказал, в частности, об английской экспедиции Ч. Бела, расследовавшей в 1920 году возожности проникновения большевистского влияния на Тибет. Хотя вывод Бела был отрицательным, англичане все же опасались экспедиции Рерихов, подозревая, что она носит разведывательный характер. Тем более что Рерихи изменили первоначальный маршрут экспедиции и оказались в Москве. Между тем в столицу России они заехали совсем не для того, чтобы получить спецзадание от органов. При надобности им это задание доставили бы. Рерихи, к примеру, встречались в США с консулом России Быстровым, который мог бы передать им любое поручение советской разведки.

    * Экспедиция Рериха породила весьма активную переписку , два примера которой приводятся ниже: Письмо Н. К. Рериха — далай-ламе.

    «Дарджилинг, 13 июня 1928 года. Самому несравненному светлейшему Покровителю всех живых Существ

    Далай-Ламе и Государственному совету правительства Тибета. «Для того чтобы представить полный отчет достойнейшему правительству Соединенных Штатов Америки, я прошу Ваше Святейшество и Государственный совет Тибета дать мне исчерпывающие объяснения по следующим пунктам:

    1. Почему правительство Тибета не направило своего уполномоченного для обсуждения планов экспедиции и не ответило на несколько официальных писем, адресованных правительству Тибета Кушо Капшопа, Главным управляющим провинции Хор? Вместо того чтобы предоставить экспедиции возможность обсудить проблемы с официальным представителем из Лхасы, чиновники правительства задержали экспедицию на пять месяцев к северу от Нагчу в ужасном состоянии. Пять человек и девяносто животных каравана погибли от недостатка пищи и фуража. Холод был пронизывающим, а местные власти не только не попытались помочь экспедиции, но даже, наоборот, запретили местному населению продавать экспедиции продукты питания. Ни одна страна не обращалась с нами столь варварским образом.
    2. Что помешало Вашему Святейшеству и правительству Тибета принять изображение Победоносного Владыки, письмо, крупное пожертвование трем великим монастырям Лхасы от лица Буддийского центра в Нью-Йорке? Ваше Святейшество и Государственный совет были проинформированы о нашем намерении преподнести подарки Вашему Святейшеству и монастырям Лхасы, но официального ответа экспедиция не получила. Я обязан сообщить об этом в Америку.
    3. От Нагцанга до Сага-Дзонга экспедиция была направлена северным маршрутом, а не южным. В результате экспедиция испытала дополнительные чрезвычайные затруднения.
    4. Почему правительство Тибета не признало экспедиционный паспорт, выданный тибетским официальным представителем в Урге Лобзангом Шолденом, а также три петиции, представленные им Вашему Святейшеству и Государственному совету? Я прошу исчерпывающих объяснений подобных действий тибетских чиновников, которые находятся в противоречии со всеми законами и обычаями других правительств.
    5. Мое имя пользуется уважением в двадцати пяти крупных странах, и только в Тибете, куда я пришел во славу буддийской доктрины, я вынужден был испытывать несказанные трудности. Только из-за паспорта, выданного

    Добзангом Шолденом в Урге, экспедиция пошла в Нагчу по северному маршруту, иначе она могла бы завершить свою миссию через Китай или Индию. Об унизительном обращении, противоречащем традициям и обычаям других стран, беззаконной задержке на пять месяцев в условиях суровой зимы на высотах Тибета и обо всех потерях, вызванных этим, экспедиция будет вынуждена сообщить достойнейшему правительству Соединенных Штатов Америки».

   

    Правительство Тибета — политическому резиденту в Сиккиме подполковнику Ф. М. Бейяи.

    «19 октября 1928 года

    <…> Мы информировали Вас, что американская экспедиция, возглавляемая Рал-драгом [Рерихом], появилась на границе у Шангри. На это мы получили Ваш ответ от 15-го дня 12-го месяца года Огненного Дракона [5 февраля 1928 года] с сообщением, что он [профессор Рерих] некоторое время жил в Америке, но что он — красный русский. Вам известно, что иностранцам нелегко попасть в Тибет, а в случае Рериха, после того как мы узнали, что он — красный русский, мы не могли позволить ему путешествовать по Тибету. Соответственно мы остановили его в Нагчуке и убедили повернуть назад. Тем временем в северном районе случился необычно сильный снегопад, и многие мулы и верблюды, принадлежавшие экспедиции, погибли от сильного мороза. Запасы пищи у них также подоши к концу. Из-за сурового климата участники экспедиции заболели. Другими словами, они оказались в значительном затруднении и просто не могли идти назад. Поэтому они по собственному желанию двинулись к Индии через Сикким по джантангскому маршруту. Мы направили Ваш подробный отчет об этом 1-го дня 4-го месяца [20 мая 1928 года]. Недавно, 13 июня 1928 года, Рерих отправил письмо Его Святейшеству ДалайЛаме. Мы отсылаем Вам копию этого письма на английском языке. <…>

    Тотальная слежка за всеми, всем и вся. Тут «вездесущее ОПТУ» в подметки не годилось английским спецслужбам(?). И английские крупные ученые, не считая для себя зазорным сыск на пользу национальным интересам, настраивали весь мир против России.

    Известно, что глава семейства Рерихов всю свою жизнь прожил с российским паспортом, считая себя российским подданным. Поэтому, когда они оказались в центре Тибета, английская разведка основательно переполошилась. А тут еще Рерихи подружились с Рабиндранатом Тагором, выступившим в 1919 году против расстрела англичанами антиколониальной демонстрации в Пенджабе. В знак протеста против бесчинств колонизаторов он отказался от всех британских правительственных регалий. Он сам всю свою жизнь был под надзором «Интеллид-женс сервис». По одной из английских версий, Рерихи везли деньги племяннику Тагора для революционных действий против Британии. В ту пору в Индии антианглийское движение было представлено не только в коммунистических формах: в Индийском национальном конгрессе прозвучало мощное выступление Ганди за национальную независимость.

    Судя по всему, нервы у британских чиновников были напряжены, раз они так жестоко поступили с экспедицией. Просвещенные дети Альбиона оказались в роли удушителей культуры. В конце концов они дали задний ход — испугались огласки, мирового общественного мнения. Слишком неприглядной получалась роль Великобритании во всей этой истории. Никаких документов или фактов, подтверждающих шпионаж, не имелось. А уж при тотальной слежке, по части которой англичане большие спецы (известно, что в составе самой экспедиции были их агенты), это было бы зафиксировано.

    Ведь если бы Рерихов, как пишут отечественные «разоблачители», сопровождала артиллерия, то англичане просто уничтожили бы эту экспедицию без малейших колебаний. Между тем Рерихи вызывали всеобщее уважение, их принимал сам вице-король Индии и другие высокопоставленные лица. Кстати, воспользовавшись суматохой вокруг семейства, его глава и купил дом и землю в долине Кулу. Когда Николай и Юрий Рерихи уехали в США, англичане вздохнули спокойно. Однако вскоре выяснилось, что в Индии осталась Елена Ивановна. И англичане снова встрепенулись — они потребовали, чтобы раджа, продавший им дом, отказался от сделки. Впрочем, эта история уже выходит за рамки нашего изложения.

    Экспедиция собрала огромное количество предметов искусства и рукописей для музея в Нью-Йорке. Сам Рерих рисовал беспрерывно. Все приобретения отправлялись в США — частично были доставлены на мулах в Индию и уже оттуда увезены в Америку. Хорш, финансист Рерихов, все это присвоил — якобы в оплату выданного на экспедицию кредита, уравняв |вещи несопоставимые. Так, и картины и ценности оказались в собственности Хорша. За «долги».

    * * *

    Летом 1937 года многие члены «ЕТБ» были схвачены и расстетреляны. Произошло это после ареста Бокия. 7 июня 1937 года теперь уже начальник Сводного отдела Четвертого управления при НКВД Глеб Бокий был вызван к наркому внутренних дел Николаю Ежову. Шеф потребовал от него компрометирующие материалы на некоторых членов ЦК и высокопоставленных коммунистов. Его обращение по этому поводу именно к Глебу Бокию было отнюдь не случайным — начальник отдела «при» НКВД был главным хранителем всех государственных тайн и, как помнит читатель, по распоряжению Ленина вел специальное досье. Свое требование Ежов подкрепил следующим: «Это приказ товарища Сталина!» Бокий вспылил: «А что мне Сталин?! Меня Ленин на это место поставил!» Эти слова стоили ему очень дорого — домой он уже не вернулся.

    Однако некоторые члены «ЕТБ» все же остались на свободе. Это скульптор Меркуров, автор памятников Ленину и Сталину, и Юрий Васильевич Шишелов. Последний бежал из Москвы летом 1937 года в Барановичи. В эпоху хрущевских реабилитаций Шишелов переписывался с вдовой Барченко Ольгой Павловной. В своих письмах он рассказал много подробностей о деятельности «ЕТБ» и значении научных опытов Барченко. В частности, сообщил, что главный труд ученого, исчезнувший в1937 году, назывался «Введение в методику экспериментальных воздействий энергополя».

    Материалы исследований Барченко длительное время хранились в кабинете Бокия. Однако незадолго до арестов, проведенных летом 1937 года среди сотрудников Спецотдела, заместитель Глеба Ивановича Евгений Гопиус вывез к себе на квартиру ящики, в которых находились папки лаборатории нейроэнергетики. Но и он не избежал расстрела, а документы пропали после обыска в доме Гопиуса. Возможно, впрочем, кто-то хотел, чтобы их считали утраченными. Позднее, в 1957 году, в эпоху реабилитаций, сын Барченко Светозар обратился к бывшему руководителю Главнауки, старому большевику Федору Николаевичу Петрову, когда-то покровительствовавшему Барченко, с просьбой разыскать научные труды отца. После некоторых расспросов старый коммунист намекнул сыну репрессированного, что «там» научные исследования Барченко считаются еще «живыми».

    Что могут означать эти слова сегодня? Александр Васильевич занимался весьма заманчивой для политиков областью человеческого знания — он изучал электрический потенциал живой клетки, телепатию и различные гипнотические состояния.

       P.S. Как стало известно из источника, пожелавшего остаться неназванным, недавно одна из президентских структур запросила материалы лаборатории Барченко из Главного управления охраны РФ. Остается ждать результатов.

      

    Олег Шишкин 



« »
4 комментария Post a comment
  1. Янв 30 2011

    Классный у вас сайт,спасибо. Нашла то что надо. Вот только хочется спросить: а можно подписаться на RSS ленту новостей? Было бы очень здорово…

    ————
    NW Novorossiysk

    Ответить
    • admin
      Фев 10 2011

      Мы над этим работаем. А где ваши коменты?
      )))

      Ответить
    • admin
      Фев 17 2011

      Приходите ещё. )))

      Ответить
    • admin
      Мар 10 2011

      Всегда пожалуйста!

      Ответить

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments