Skip to content

19.07.2014

КОНСЦИЕНТАЛЬНОЕ ОРУЖИЕ И КОНСЦИЕНТАЛЬНЫЕ ВОЙНЫ. ЛЕКЦИЯ ЮРИЯ ГРОМЫКО

1240018_550187521717631_1055748734_n

Юрий Вячеславович Громыко — российский психолог, педагог, методолог, директор Института опережающих исследований имени Е. Л. Шифферса, доктор психологических наук, профессор Британской школы социально-экономических исследований. На основе идей научных школ Г. П. Щедровицкого, Е. Л. Шифферса, В. В. Давыдова развивает основные направления теории мышления, образования применительно к новым историческим условиям России. Лекция, прочитана в Высшей школе экономики 2 ноября 2002 года.

В рамках нашего курса есть ряд сквозных тем, которые необходимо принципиально проработать с точки зрения введения в проблематику политической антропологии. Сегодня я хотел обсудить одну из таких тем. Эта тема называется «Консциентальное оружие и консциентальные войны». Слово «консциентальное» указывает, что речь идет о сознании, то есть это войны, которые развертываются прежде всего с сознанием, можно было бы сказать — в сознании. Это не означает, что где-то там внутри, глубоко. Наоборот, как я буду показывать, речь идет о массе тех феноменов управления общественным сознанием, которые мы наблюдаем все последнее время, где как раз необходимость политической антропологии и методологического анализа становится очевидной и возникает множество достаточно конкретных и жестких задач и проблем, которые приходится решать. В конце обсуждения я хотел бы перед вами поставить ряд практических задач, по которым мы могли бы через две недели провести индивидуальные собеседования и поговорить, чтобы начать переходить к интерактивному жанру.

Для того, чтобы обсуждать природу консциентального оружия и консциентальных войн, необходимо обратить внимание на целый ряд очень важных феноменов, которые, с одной стороны, связаны с проблемами геополитического анализа, с другой стороны, вообще с природой современной войны. В этом вопросе есть несколько ключевых положений, обсуждаемых среди разных аналитиков, которых интересует современная природа власти в обществе, использование средств массовой информации с точки зрения складывания новых типов господства в обществе, проблема передела мира — вот такого типа вопросы.

Впервые на некоторый аспект данной темы обратил внимание Элвин Тоффлер, который после войны в Заливе написал достаточно известную книгу «Война и мир в XXI веке». Это тот самый футуролог, который хорошо известен, благодаря написанной им трилогии — «Третья волна», «Шок от будущего» и «Трансформация власти». В книге «Война и мир в XXI веке» Элвин Тоффлер утверждает, что после войны в Заливе становится очевидным, что на место военно-промышленному комплексу как базовому субъекту и реализатору собственно военных действий: планированию, полаганию, осуществлению военных действий, приходит на смену масс-медийный (то есть связанный со средствами массовой информации) инвайроментальный (связанный с проблемами окружающей среды) военно-промышленный комплекс. Где вопрос отражения войны на телевизионном экране становится системой, которая встроена внутрь самой военной операции, потому что тип обсуждения того, как развертываются военные события, их демонстрация, общественная реакция на то, как эти события показываются и осуществляются, начинает принадлежать самой природе осуществляемого военного действия. То есть, если до этого военная журналистика выступала и рассматривалась как донесение информации до обывателя, где журналист находился в стороне от развертывающихся действий, то начиная с войны в Заливе впервые средства информации оказываются очень глубинно включены внутрь этих действий.

Если кто-то из вас этим вопросом интересовался, то он знает, что после войны в Заливе была создана Ассоциация независимой журналистики, которая стала выступать против того, что ряд материалов был сфальсифицирован. Появилась специальная группа людей, которые стали обсуждать, как вообще возможно демонстрировать, что тот или иной сюжет на экране является симуляционным, не имеет вообще никакого отношения к реальности. Однако этот феномен очень плотно вполз в наш мир, и его таким как бы общественным выражением является кинофильм, который рядом аналитиков был отмечен как своеобразное событие, — «Хвост виляет собакой». Фильм, на мой взгляд, художественно очень слабый, но в нем демонстрировалась эта возможность создать симуляционное событие. В нем речь идет об Албании, это было накануне всех сербских событий, поэтому это даже воспринималось как такое своеобразное журналистское или эстетическое кино-журналистское пророчество — показывалось, что война может стать симуляционной реальностью, в которую будет включено население и которую оно будет искренне переживать. Это один момент, который, безусловно, надо иметь в виду.

Есть второй момент, который не менее важен и является достаточно принципиальным, — это вообще обсуждение в целом ряде работ феномена, связанного с тем, что собой должна представлять современная война и что собой должны представлять войны будущего, войны XXI века. Эта дискуссия велась с начала 1960-х годов и имеет своих теоретиков. Базовая идея заключалась в том, что войной XXI века будет ядерная война — тогда всем казалось, что это логически вытекает из противостояния двух держав. Как всегда в таком согласованном хоре было несколько диссидентов. Один из них, очень интересный человек — это Фрайхер фон Хейт, который командовал особым парашютным полком у Гитлера, потом ушел в отставку и занимался военным делом. У нас такими аналитиками являются те, кто изучал партизанское движение. Они стали утверждать: нет, основной феномен XXI века это не тотальные войны ядерного противостояния и противодействия, а это так называемые войны «кляйн криг» (так называется книга Фрайхера фон Хейта, которая очень быстро среди военных критиков и аналитиков стала бестселлером с огромным индексом цитируемости, а на английский эту книгу «Klein Krieg» перевели как «Irregular War Fire», то есть неправильная война).

Основное, что утверждал Фрайхер фон Хейт, это что будущее не за глобальными войнами с нанесением огромных ядерных ударов, связанных с мобилизацией всей военной мощи государств, а за совершенно другим типом войн — локальных и маленьких, которые проходят на ограниченной территории и включают в предмет своего действия очень небольшие группы населения, но бездонных, не имеющих никаких ограничений по типу осуществляемого внутри структуры войны насилия. Основная цель подобного типа войн — сломать конвенции и ограничения на осуществление военных действий, которые начинаются еще с Вестфальского договора 1648 года. Имеется масса конвенций и ограничений, что война заканчивается миром, что помимо военных действий существуют конституционные права населения, существует Женевская конвенция, которая утверждает, что действия против мирного населения даже в период военных действий рассматриваются как военные преступления и должны наказываться международным судом (за что ряд, так сказать, бывших наших товарищей из Сербии сейчас эффективно и активно судят). Но этот феномен, когда небольшая группа может захватить какую-то локальную территорию и осуществлять там демонстративный бездонный по жестокости и насилию тип военного действия, — с точки зрения этого теоретика военного дела, Фрайхера фон Хейта, является невероятно перспективным. Почему? Потому что именно такой тип военного действия, если он будет специально демонстрироваться и обсуждаться, может вызывать по последствию устрашения, слома очень диффузные и широкие эффекты в обществе. Это второй феномен, который, на мой взгляд, является очень важным для понимания проблемы консциентального оружия и консциентальных войн, то есть войн и оружия, которые направлены на захват и изменение сознания.

Третий момент, на который обращают внимание многие теоретики, анализирующие феномен современной геополитической реальности и геополитических структур, — это два очень важных наблюдения и утверждения. Первая идея была выдвинута Мануэлем Кастельс — это достаточно известный политолог. Он ввел впервые понятие сетевого государства. Он стал утверждать, что за последние буквально 15 лет произошло кардинальное изменение природы и функции государства. Сейчас во всем мире в связи с процессами глобализации, с точки зрения Мануэля Кастельса, развертывается кризис национальных государств, неважно моноэтнических или полиэтнических, когда идея конституирования нации за счет государства оказывается невозможной, и национальное государство проигрывает. На его место приходит феномен так называемого сетевого государства, где государство начинает выступать как сложная коммуникационная сеть, по отношению к которой очень трудно определить, где ядро, а где периферия, потому что очень часто периферия территориально выползает очень далеко за пределы самого государства, и принятие решений о перемещении финансовых потоков и пр. может осуществляться в разных точках и узлах данной сетевой структуры.

Если мы посмотрим на какие-то классические экономические, политэкономические работы, например, на работы Броделя, и посмотрим, как он обсуждает проблематику государств 200–300 лет назад, то мы увидим, что то, что Мануэль Кастельс связывает с феноменом сетевого государства, присутствует и у Броделя. Это в общем-то широкие коммерческие связи купцов, которые могут отправляться в любого типа страны, и когда он обсуждает так называемые города экономики, то становится понятно, что какой-то тип сетевизации существовал уже и тогда, и 200, и 300 лет назад, и феномен зарубежной дипломатии строится во многом на этом.

В конце XX века к этому моменту впервые подключилось два важнейших эффекта. Первый эффект — особая роль финансового капитала по отношению к промышленному, когда осуществляющиеся перекаты финансовых средств, трансакции, замыкающие совершенно разные точки земного шара, и телекоммуникационные технологии позволили снабдить формирующиеся сетевые структуры такого типа средствами, что феномен государства как сети, проникающей и пронизывающей другие сети, становится масштабным и принципиальным. Это вызывает целый ряд другого типа эффектов. Например, мы начинаем наблюдать очень странный элемент принципиальной слабости государственного политика. В американской политологической литературе это наблюдается сплошь и рядом: развратник и лгун Клинтон сменяется дебильноватым Бушем, который плохо знает географию. И ряд теоретиков сетевого государства утверждает, что это принципиальный момент, который заключается в том, что сеть и демократические механизмы влияния должны быть мощнее авторитарного давящего лидера. Хотя это вопрос спорный. Я считаю, что мы всегда во всех точках развития институциональных структур имеем дело с борьбой личности против возникающего нового институционального механизма, но мы как бы не прошли еще ту точку, где появляется лидер, который может рефлексивно переигрывать, то есть понимать, рассматривать, моделировать то, как организуется сама сетевая структура, и что он может ей противопоставлять.

Но значительно более важным является — с точки зрения проблемы консциентального оружия — совсем другой момент. Чем интересны сетевые структуры? Сетевые структуры осуществляют совершенно другой тип колонизации, чем мононациональные государства. Важнейшим моментом борьбы и колонизации мононационального государства является проблема территориальных захватов и подчинение себе территорий. Для сетевого государства принципиальным является не территориальный захват, а перетягивание, переопределение населения на свою сторону с тем, чтобы население могло пользоваться коммуникационными и сетевыми каналами данной сетевой государственной структуры. И это — важно учитывать — происходит на фоне выхода из глобального противостояния двух держав. А чем характеризовалось глобальное противостояние двух держав? Оно характеризовалось следующим системным эффектом, на который постоянно обращал внимание такой достаточно интересный политолог, сначала советский, потом российский — Гефтер. Он утверждал, что после противостояния двух держав на земном шаре не осталось ни одной «девственной» точки, которая не была бы связана с жестким противопоставлением и проработкой.

То есть, борьба двух идеологических систем привела к тому, что каждая точка земного шара была подвергнута последовательной проработке, где-либо мы поставляли оружие и строили самые крупные в мире и никому не нужные элеваторы, как на Мадагаскаре, либо наши американские друзья тр