Skip to content

05.01.2015

ОСТРИЕ КУНТЫ

Путь русского мистика

Эта книга представляет трагическую историю короткого, но стремительного жизненного пути Владимира Шуктомова (Тоши), который был яркой звездой среди русских духовных искателей конца ХХ века.
В данном издании книге возвращён авторский вариант названия. Кроме того, текст заново отредактирован автором и дополнен двумя сборниками стихов Тоши, рисунками, символами, а также его работой "Кунта Йога", являющимся практическим руководством к овладению этой системой.

Глава 23

Есть молитва от скудости, когда молящийся просит Господа исполнить его желание. Есть молитва благодарственная, когда желание исполнено. Обе эти молитвы на желаниях основаны, ими движутся и их умножают. Но есть еще один способ общения с безначальным Отцом — когда от Господа ничего не нужно. И такое общение происходит в молчании.

Дорога заняла три дня. Когда поезд пересек грузино-армянскую границу, путь пошел среди гор, в весеннем цвету. Ошалев от разворачивающейся перед нами красоты, мы высовывали головы в окна и не могли надышаться напоенным южными ароматами воздухом. Сумрачный Петербург растаял где-то далеко позади.

Билеты у нас были до Еревана, но мы хотели сойти с поезда раньше. Осталось только выяснить, где. Тоша взглянул на висящее в коридоре расписание и сказал, что ему нравится название станции Ахтала. Никто не возражал, поскольку все, что мы видели вокруг, было в равной степени прекрасно и удивительно. Последний вечер в поезде мы провели довольно весело, обсуждая пущенный кем-то слух, будто Тоша собирается принести одного из нас в жертву богам, и для этого нам придется тянуть жребий.

С поезда сошли ранним утром. Всего нас было тринадцать человек — восемь мужчин, четверо женщин и пятилетняя Анна. Станция Ахтала была расположенной в долине, с обеих сторон которой ввысь уходили покрытые лесом горы. Воздух был напитан запахами цветов, из леса доносилось пение птиц. Мы не могли поверить своим глазам, таким контрастом все это было по сравнению с сумрачными питерскими болотами!

Пройдя несколько километров по дороге, возглавлявший наш караван Тоша свернул на едва приметную тропинку, ведущую в горы. Тропинка скоро кончилась, но шеф упорно продолжал лезть вверх, пока, наконец, изрядно выбившись из сил, мы не достигли уступа, где решено было разбить первый лагерь. Поблизости бежал ручей. На небольшой площадке поставили вплотную друг к другу палатки, развели костер, приготовили еду и чай. Это был настоящий пир! Потом растянулись на своих спальных мешках и долго лежали, глядя сквозь цветущие горные деревья в небо. Незаметно наступила ночь, а нам все не хотелось уходить в палатки от звездного неба, журчащего ручья, пьянящего аромата цветов и потрескивающего костра.

Только здесь мы почувствовали, насколько устали за последние месяцы от хождения по лезвию Дисы и какого нервного напряжения нам все это стоило. Наконец, костер потух, мы забрались в палатки и уснули мертвым сном.

Наутро Тоша и Джон отправились налегке на разведку — искать место для постоянного лагеря. Через несколько часов они вернулись и сказали, что нашли место, лучше не придумаешь. Переезжать было решено на следующий день. Наступила наша вторая ночь в горах. Все вокруг было так же мирно и спокойно, и мы начинали втягиваться в совершенно новый для нас, естественный ритм жизни.

Все мы — дети города и никогда, за исключением Тоши и Джона, не жили среди дикой природы. Поток, между тем, продолжал идти на нас, но восприятие его в горах было иным, чем в городе. Мы чувствовали, что вся природа здесь насыщена той же таинственной энергией, которая в городе воспринималась как отдельный, узко направленный луч. В Ленинграде поток был более жестким и сконцентрированным, он отгораживал и защищал нас от растаскивающих и агрессивных городских полей. Здесь же, в армянских горных лесах, защищаться и противопоставлять было некому и незачем, поэтому поток изменил свое качество — он стал мягким, бархатно-легким, смешиваясь с энергиями природы и растворяясь в них.

Найденное Тошей и Джоном место действительно оказалось замечательным — поляна у подножья холма на опушке леса, на которой стояли развалины старой овчарни. Внизу несся кристально чистый горный поток, а с поляны открывался вид на далекую снежную горную цепь. Крыши у кошары не было, ее каменные стены выглядели, как маленький форт. Мы расчистили пространство внутри от кустов и крапивы и поставили там палатки. Снаружи их было незаметно, стены овчарни служили для лагеря идеальным укрытием.

Наша горная крепость была уже почти готова для обитания, как вдруг небо потемнело и разразилась снежная буря. Среди цветущей весны это казалось невероятным. Позже мы узнали, что последний раз снежный буран в этих местах в начале апреля был сто лет назад. Что и говорить, повезло! Не то в шутку, не то всерьез кто-то предложил совершить обряд жертвоприношения, чтобы умилостивить местных природных духов. Тут-то мы и вспомнили о распущенном в поезде слухе! Тоша оставался невозмутимым и слуха не опровергал, а, скорее, наоборот, делал вид, что идея кровавой жертвы ему по душе.

Тем временем, мокрый снег все усиливался, и мы совершенно промокли. Джон как-то умудрился разжечь костер. Тоша сказал, что каждый из нас должен пожертвовать огню что-нибудь из личных вещей. Мы полезли в рюкзаки в поисках жертвы богам. Неля вылила в костер флакончик духов, отчего пламя взвилось вверх синим цветом. После этого пятеро из нас поднялись на вершину холма, и, сомкнув энергетический круг, начали громко петь защитную мантру ИМ.

Никакого немедленного результата, тем не менее, не последовало. Напротив, вместе со снегом пошел еще и дождь, и у нас зуб на зуб не попадал. Минут через десять или пятнадцать небо, однако, стало потихоньку расчищаться, потом проглянуло солнце, и через полчаса от бури не осталось и следа — лазурное небо над головой и мутные потоки с холма. Мы уселись вокруг костра на мокрые еще бревна и принялись сушиться, прихлебывая дымящийся чай.

Когда-то Джон рассказал историю о бурятском ламе, которого держали в тридцатые годы в колхозе за его умение делать погоду. Он не предсказывал, а именно вызывал то, что было нужно для урожая, — дождь или солнце. Тысячи буддийских лам в те годы были расстреляны или сгнили в лагерях, а этому ламе, можно сказать, крупно повезло. Я не поверил тогда Джону, но теперь вынужден был признать, что на погоду действительно можно воздействовать силой ума.

Я спросил Тошу, в чем смысл жертвоприношений.

— В высшем смысле — это урок, — ответил он, помешивая угли в костре. — Вроде бы ерунда — сжечь какую-то мелочь в костре. Но на самом деле — маленький шажок на пути к последнему человеческому жертвоприношению перед достижением Освобождения, принесению в жертву своего "я". После этого пути назад нет. Это последняя жертва, окончательная и бесповоротная, но принести ее сразу невозможно. Нужны многие жизни, чтобы постепенно научиться отдавать все больше и больше, пока, наконец, не сможешь отдать все.

Ну, а в практическом смысле, мы просто умилостивили местных природных духов, которых потревожило наше групповое поле. Они к этому не привыкли. Во время ритуала и чтения мантры мы выделили достаточно энергии, чтобы задобрить духов, и тогда они разогнали тучи.

— Выходит, мы их просто накормили?
— Именно так.
— Тоша, а мы не могли просто дать им энергии без ритуала? — спросила Неля.

— Могли, но в человеческом подсознании существуют определенные схемы, которые нарабатывались долгое время, и их гораздо проще задействовать через ритуал, чем создавать новые.

Джон сказал:

— Я где-то читал о глобальной пищевой цепочке: растения питаются минералами, животные — растениями, человек поедает животных, ангелы и демоны питаются людьми, и всех, в результате, пожирает Бог.

Тоша рассмеялся:

— Значит, все пожирает все и, в свою очередь, пожирается всем же, так? Веселая картина получается.
— Неужели правда все всех жрут? — в ужасе спросила Неля.
— В принципе — да, — отозвался Тоша. — Смерть в нашем мире повсюду — на земле, в воздухе, под водой. Но это только полдела, — жизнь постоянно воспроизводит саму себя. Дух создает себе все новые и новые тела для обитания.

Что касается непрерывного процесса пожирания, то существует техника медитации, заключающаяся в пожирании мира: твое сознание поглощает все, что находится в его поле, — боль и удовольствие, мысли и эмоции, Бога и Сатану, жизнь и смерть. В конце концов, ты пожираешь само сознание со всеми его объектами.

— И что же остается? — спросил я.
— Остается твое "я".
— Но разве "я" и сознание — не одно и то же?
— Нет. Сознание — всего лишь атрибут "я".
— Но что же тогда такое "я"?
— Здесь-то собака и порылась, как говорил один мой знакомый. Когда ты задаешься этим вопросом всерьез, появляется шанс выяснить, что же ты такое на самом деле.
— Это не ответ.
— Ответа на этот вопрос не существует, поскольку он лежит за пределами сознания.
— Значит, сознание — это не все, что есть? Существует что-то за его пределами?
— Да, существует то, что порождает сознание.

Я хотел еще что-то спросить, но Джон перебил меня:

— Если есть техника пожирания мира, должна быть и противоположная — его отрыгивания.
— Есть, — отозвался Тоша. — Но только не отрыгивания. Некоторые тантрические школы считают, что наше сознание проецирует окружающий мир через глаза. В отличие от европейской физики, это учение утверждает, что мы видим предметы не за счет отраженного от них света, а наоборот — наши глаза излучают свет и проецируют вселенную точно так же, как работает кинопроектор.

Тоша помолчал, потом добавил:

— Способов работы с сознанием существует бесконечное множество, и все они были созданы с единственной целью: понять природу собственного "я" и то, как устроен мир.
— Как же устроен мир? — спросил кто-то.
— Хороший вопрос, — сказал Тоша. — Что бы я ни сказал по этому поводу, в вашем понимании это ничего не изменит. Существует бесчисленное количество способов объяснения мира, но он все равно отличается от любого своего описания. Как все есть на самом деле — неописуемо по определению. Суть вселенной не ухватить мыслью и не выразить словом. Ее можно пережить только сердцем.
— Но если все необъяснимо и непостижимо, какой тогда смысл во всем нашем учении? — спросил Сережа, держа руки над огнем.
— В постепенном продвижении, — терпеливо продолжал объяснять Тоша. — Вместо рассуждений об этой чудовищной "глобальной пищевой цепочке" не лучше ли разобраться, на чем основан Путь. Учитель отдает себя своим ученикам, они же приносят в жертву себя. Это добровольное самопожертвование, так? У учеников тоже есть люди, которым они служат, — их пациенты, например, или те, кого они любят. Есть один вид служения. Учитель, с другой стороны, работает не только для учеников, но и для парампары или иерархии восходящего сознания, к которой он принадлежит. Те, кто ответствен за учителя, тоже имеют учителей и защитников, и эта цепочка уходит в бесконечность, поскольку нет предела эволюции сознания.
— Кто отвечает за развитие эволюции на Земле? — спросил я.
— Христос.
— А за что отвечает Будда?
— Гаутамы Будды здесь нет. Он ушел.
— Растворился в нирване?
— Будда учил, что в действительности он никогда не приходил. В относительном смысле он оставил учение, создал общину и исчез. Поэтому молиться Будде бессмысленно. Молитва — это меч Христа. Иисус взял на себя немыслимую по человеческим понятиям ответственность.

Неля спросила:

— Значит, Христос ответствен за каждого человека на земле?
— Только за тех, кто верит в Него и следует Его путем, — уточнил Тоша. — Цепь взаимных самопожертвований, о которой я говорил, ведет к взаимной ответственности. Скажем, я отвечаю за нашу команду. Вы отвечаете за тех людей, кто идет за вами, за ваших детей, пациентов и так далее. И в тот момент, когда вы протягиваете кому-то руку помощи, вас поддерживают. Таков закон.

То, что нам дан поток, — свидетельство этого закона. Цепь взаимного самопожертвования и ответственности — русло, по которому он течет. В этом смысле иерархия сил Света — структура довольно хрупкая, поскольку она основана на добровольном служении, а не на принуждении. Если хотя бы одно звено цепи выпадает, поток не может течь дальше. Например, если человек попадается на силу и его эго раздувается, поток, не имея возможности быть переданным дальше, иссякает…

Сережа вдруг встал и показал на дальний склон:
— Смотрите.
Мы обернулись и различили несколько пасущихся на опушке коров.
— Деревня должна быть неподалеку, — заключил Тоша.

Глава 24

Величайшие души земли остались неизвестными.

На следующее утро Тоша и я отправились на поиски деревни, чтобы закупить продуктов. Жизнь на природе восстановила нормальный жизненный ритм, и теперь мы вставали с восходом солнца. От кошары шла лесная тропа, мы пошли по ней с пустыми рюкзаками за спиной.

По дороге я спросил Тошу, существует ли какая-то специальная медитация при ходьбе. Он сказал, что самое простое — увязать ритм дыхания с количеством шагов. На пять шагов — вдох, на следующие пять — выдох, затем увеличивать количество шагов на выдохе. Подышав так какое-то время, я неожиданно впал в воинствующий материализм. Я знал за собой эту черту — становиться иногда циничным и недоверчивым, но ничего не мог с этим поделать.

— А что, если материалисты правы, и единственная реальность — это материальный мир вокруг нас? — начал я. — А все эти энергии, астральные миры, иерархии, прошлые жизни — всего лишь наши галлюцинации, и мы просто выдаем желаемое за действительное? Что, если после смерти ничего нет — только пустота и чернота?

Тоша с явным удовольствием слушал мои излияния. Наконец, он сказал:

— Мне нравится в тебе то, что ты — Фома неверующий, и тебе нужно все пощупать и потрогать, чтобы убедиться, что это так. Если материалисты правы и после смерти ничего нет, то никакой возможности проверить это не существует — оттуда еще никто не возвращался. Ты просто распадаешься на молекулы, и в результате — пустота и чернота. И только в том случае, если там что-то есть, у тебя есть шанс это выяснить. Таким образом, как обстоит дело, можно выяснить, лишь пока ты жив, так?

Я вынужден был согласиться с его логикой, но веры это мне ничуть не прибавило. Мы шли уже два часа. Тропа спустилась вниз и петляла по дну ущелья, пока, наконец, не уткнулась в камнепад. Путь преграждал огромный валун, обойти его было невозможно, для этого потребовались бы веревки и другое оборудование. Делать нечего, нужно поворачивать назад и искать другую дорогу. Но у Тоши, как будто, было что-то другое на уме. Он снял рюкзак, подошел к преграде и стал внимательно исследовать камень, трогая валун руками и чуть ли не нюхая его. Я с удивлением наблюдал за ним. Изучение камня продолжалось минут десять, после чего Тоша ткнул его рукой, и произошло невероятное — огромный валун развалился на куски, как карточный домик. Эхо рассыпавшихся камней прокатилось по ущелью.

Я вспотел от страха. Мои ноги стали ватными, и я сел на землю. Никогда еще Тоша не демонстрировал ничего подобного. Мы были совершенно одни в этом ущелье, и впервые мне стало рядом с ним жутко. Кто был этот человек?

— Как ты это сделал? — спросил я слабым голосом. Тоша невозмутимо ответил:

— У всего есть своя слабая точка. Если ее найти, тогда достаточно щелчка, чтобы предмет рассыпался на части. При условии, конечно, что ты используешь свою энергию.

Я вздохнул. Мне все же гораздо легче было иметь дело с Тошиной рациональной стороной. Он продолжил объяснение.

— Физические предметы не такие плотные и твердые, как кажутся. Форма и структура каждой вещи основана на энергетических линиях, имеющих вид сетки. Эти линии напоминают светящиеся волокна, интенсивность свечения которых различна. Слабые линии структуры темнее, сильные — светлее. Конечно, лучше видеть эти линии, но даже если ты просто чувствуешь их, этого уже достаточно, чтобы воздействовать на предмет энергетически. Таким образом, вся штука заключалась в том, — Тоша кивнул в сторону россыпи камней, — чтобы найти пересечение двух самых темных линий, которое и было самой слабой точкой этого камня, ну, а потом просто ткнуть в нее пальцем, одновременно послав небольшой импульс.

По мере того, как голова моя заработала, страх улетучился. Я спросил:
— Насколько я понимаю, эта сетка трехмерная?
— Да, что-то вроде кристаллической решетки.
— Ты ищешь слабую точку на поверхности этой решетки или внутри ее?
— Если ты видишь сетку, там нет "внутри" или "снаружи", она ведь существует в другом измерении. Наше трехмерное пространство как бы "надето" на это измерение или, можно сказать, разворачивается из него, но само это измерение не трехмерно. Все эти пространства вложены одно в другое, как матрешки, и конца и края им не видно. Вход в каждое из последующих измерений дает власть над предыдущим.
— Ты хочешь сказать, что если видишь следующее пространство, то в этом можешь проходить сквозь стены?
— Не просто видишь, а можешь взаимодействовать с ним.
— Стало быть, чтобы пройти сквозь стену, ты должен проскользнуть сквозь слабую линию сетки, как бы протиснуться в щель между мирами, так?
Тоша кивнул:
— Что-то вроде этого.
— Ну, так что же ты не прошел сквозь камень? — решил я поддеть шефа.
— Тогда, я думаю, тебя пришлось бы откачивать, — отпарировал он. Возразить на это было нечего. Нагнувшись, я подобрал небольшой плоский булыжник и стал вертеть его в руках. Камень был холодный и твердый, как обычно.
— Где же эти линии? Я ничего не вижу, — сказал я, бессмысленно тыкая камень со всех сторон. Тоша усмехнулся:
— Немного практики. Еще десять тысяч ведер, и ключик у нас в кармане.

Вдруг мне показалось, что я нащупал место на камне, которое было, как будто, чуть-чуть мягче остальной части поверхности.

— Попробуй другой угол. Имеет значение, под каким углом входишь, — посоветовал Тоша, испытующе взглянув на меня. Я повернул пальцы под другим углом и неожиданно, как будто движимая чем-то помимо моей воли, ладонь вошла в камень, как если бы это был кусок масла. С легким треском булыжник раскололся на две части. Не веря своим глазам, я смотрел на два обломка, упавших на землю.

— Браво! — воскликнул Тоша. — Далеко пойдете, молодой человек.

Я пробормотал:

— Там, наверное, была трещина.
— Возможно, — согласился начальник, надевая рюкзак. Мы тронулись в путь, и остаток дороги прошагали в молчании.

Деревня была расположена на холмах и выглядела совсем не так, как русские поселения. Вместо одной широкой главной улицы, улочки, состоявшие из одноэтажных каменных домиков, теснились вкривь и вкось, то сбегая вниз, то поднимаясь вдоль глухих глиняных заборов наверх. Людей было не видно, выяснить, где находится магазин, было не у кого. Наконец, я заметил кучку играющих ребятишек и решил спросить у них. Но ни один из них не знал ни слова по-русски. В этот момент откуда-то появился невысокого роста армянин с черными усиками, в пиджаке и сапогах, и приветливо обратился к нам с сильным акцентом: "Здравствуйте. Откуда вы?"

Его звали Мартын, он оказался председателем колхоза. Деревня называлась Цахкошат. Мартын привел нас домой, и мы впервые испытали на себе кавказское гостеприимство. Жена хозяина согрела воды, чтобы мы могли согреть и вымыть ноги. Это было очень кстати, поскольку наши ноги были мокрые от снега, еще не растаявшего после бури. Домочадцы побросали свои дела, и вся жизнь дома завертелась вокруг нас, как будто мы были давно ожидаемыми и желанными гостями. Накрыли на стол, который оказался абсолютно вегетарианским, — с обилием зелени, неподражаемым деревенским сыром, с тонким, как газетный лист, лавашем и прочими неизвестными нам вкусностями Перед нами поставили по полной тарелке мацони, Мартын открыл бутылку знаменитого армянского коньяка, были приглашены несколько соседей, и начались тосты. Отказаться от выпивки в этой ситуации было невозможно, и нам пришлось немного пострадать. Боже мой, за кого мы только ни пили, разве только не за мою бабушку, блуждающую где-то в тупиках метрополитена.

Я был поражен, насколько это деревенское застолье отличалось от городского мира, в котором я вырос Можно прожить всю жизнь в многоэтажном доме, не зная имен собственных соседей по площадке. Здесь же мы попали на праздник, устроенный в нашу честь совершенно незнакомыми нам людьми. Мартын сказал, что корни кавказского гостеприимства лежат в том пастушеском образе жизни, который веками вели горцы. Кочуя со стадом, пастухи месяцами не видели посторонних людей, и гостя принимали, как бога.

После нескончаемого застолья наши рюкзаки были нагружены вкуснейшими вещами домашнего изготовления, платить за которые нам не разрешили. Семья Мартына и гости вышли за ворота и долго махали нам вслед.

Если бы мы только знали, что через восемь лет, после армяно-азербайджанской войны, от Цахкошата не останется камня на камне!

Глава 25

Есть ли какая-то разница между просветленным человеком и обычным?

По пути назад я спросил Тошу, что он думает о практике дзэнского коана. Он ответил: — Коаны работают только на японском языке и созданы для дальневосточного менталитета. На работу с коаном может уйти много лет, для этого нужно быть монахом, иметь посвящение и наставника. Та парадоксальность, изысканность и кажущаяся легкость, которые привлекают западного человека, не имеют ничего общего с подлинной работой над коаном. На самом деле — это очень тяжелый труд.

Есть история о дзэнском монахе, которому была дана современная версия древнего коана. Старый коан звучит так: "Останови взбесившегося несущегося на тебя коня". Монаху был дан такой вариант: "Останови скорый поезд, идущий из Токио". В течение десяти лет он медитировал на этом коане и, наконец, в один прекрасный день пришел на железнодорожные пути и бросился под этот самый поезд.

— Он погиб?
— Раздавило, как муху.

Сказать на это мне было нечего, и мы продолжали шагать молча. Через какое-то время Тоша возобновил разговор.

— Тебе не нужно больше никаких специальных техник или методов. Того, что я вам уже дал, вполне достаточно. Теперь все дело за практикой. Имей в виду, что самая изощренная техника не будет работать, если связь с потоком нарушена. С другой стороны, поток входит в тело по своей воле и ни в каких практиках и техниках не нуждается. Это нам нужны костыли для того, чтобы восстановить утраченную связь. Я спросил:

— Так не лучше ли забыть все, чему ты нас учил?
— Это было бы неплохо, — согласился Тоша. — Только я сомневаюсь, что вы сумеете это сделать, все-таки нагрузил я вас изрядно. Практика — это игра, которая ускоряет наш рост. Когда вырастаешь, отбрасываешь ее, как ребенок отбрасывает игрушки, в которые уже наигрался.

Мы практикуем для того, чтобы научиться жить, а не наоборот. Я хотел бы довести вас до той точки, когда вы сможете просто жить и радоваться всему, что с вами происходит. Тогда моя работа будет сделана, и можно будет забыть обо всех техниках и практиках. Жизнь сама по себе вполне самодостаточна.

Поразмыслив некоторое время, я спросил:

— Так что же мы будем делать, если перестанем заниматься? Просто жить, и все?
— А разве этого недостаточно? — спросил Тоша в ответ.
— Не знаю, — искренне признался я. — В жизни надо что-то делать.
— Перед тем, как что-то делать, разве не нужно сначала научиться жить?
— Но разве мы уже не живем? Чему тут учиться?
— Жить-то мы живем, но довольны ли мы своей жизнью? Если да, то никаких вопросов нет. Живи дальше и радуйся, что еще нужно? Если же нет, что бывает чаще, то делай садхану. Между прочим, просто плыть с потоком, ничего особенно при этом не делая, — это самая сложная вещь и наивысшая из практик.
— Что препятствует этому течению?
— Нарушение законов потока.
— Что это за законы?
— По-моему, ты их уже знаешь. Попробуй сформулировать сам, — предложил Тоша.
— Не хвататься за поток, — сказал я наобум.
— Близко, но это не самое главное.
— Ну, тогда, значит, делать то, ради чего поток дан. Поскольку он не предназначен исключительно для нашей личной реализации, то нужно передавать его другим и расти вместе с ними, так?

Тоша кивнул:

— Короче — передавай поток дальше. Что еще?
— Не использовать его для своих личных целей.
— Это подразумевается первым законом. Если ты замыкаешь поток на себя, он дальше не идет. Какое второе правило?
Я безуспешно шевелил мозгами.
— Если ты все время передаешь поток, что происходит с тобой? — подсказал Тоша.
— Он продолжает идти на тебя. Шеф сформулировал за меня:
— Не разрывай связь. Это работа с вниманием. Если осознание потока становится таким же непрерывным, как струя масла, переливаемого из одного горшка в другой, ты обязательно дойдешь до истока. Третий закон.
— Поток ослабевает, если делаешь ошибку, и усиливается, если поступаешь правильно.
— Точно. Воспринимай поток как учителя. Он постоянно корректирует твои действия степенью своей интенсивности — как внутренние, так и внешние. Если окончательно разрываешь связь и принимаешь решение действовать самостоятельно, то поток уходит совсем.
— А четвертый?
— Ты хочешь четвертый? Пожалуйста: иди вверх по течению. Другими словами — ищи источник потока.

Я возразил:

— Но разве это не противоречит тому, что ты говорил раньше о том, что с потоком нужно плыть?
— Вся штука в том, что исток и устье потока — одно.
— Как это?
— Есть такой древний символ йоги — пламя свечи, тянущееся к солнцу. Источник пламени один — это солнце, понимаешь?

Какое-то время я шел молча, пытаясь переварить Тошины слова. После длинной паузы он продолжил.

— Ну, и последний закон — это то, что ты сказал вначале: не. хватай. Поток нельзя насиловать, этого никто не любит. Это закон насчет терпения. Помнишь в Писании: претерпевший до конца спасется.

Я искоса взглянул на начальника. Вот уж на священника он был похож меньше всего. Я ухмыльнулся:

— Тогда уж, святой отец, и про смирение бы добавить не худо.
— Истину говоришь, чадо, — сказал Тоша, усилив свое северное оканье до нижегородского. — А и добавим. Смирись, скотина.
— Почему же скотина?
— Потому что это скот в человеке смириться не может, пашу по-санскритски. А коли смирится — так, глядишь, и человеком станет.
— Ну, это уже что-то из Федора Михайловича.
— Ладно, не будем ломать стиль. Уберем про скотину. Пусть будет пять законов. Пятерка — это пятиконечная звезда, символ власти над пятью стихиями. Ну что, осталось вырубить скрижали? Где-нибудь, — Тоша оглянулся вокруг — вон на той скале.
— Оставим потомкам.

Мы дошли до разрушенного камня, остановились и сняли рюкзаки, чтобы перекурить. Тоша продолжил на серьезной ноте:

— В работе с потоком есть одна серьезная проблема. Чем больше ты открываешься на него, тем сильнее поддержка, это очевидно. Поток работает как катализатор, усиливая в тебе и хорошее, и дурное. Таким образом, чувство эго растет, как на дрожжах, и риск пасть его жертвой, то есть замкнуть поток на себя, очень велик.

Парадокс заключается в том, что, становясь сильнее, нужно, вместе с тем, исхитриться стереть себя в порошок, а это штука непростая. Сила хороша поначалу, чтобы окрепнуть, но со временем она превращается в препятствие. Мощное эго постепенно развивает нечто вроде панциря, который блокирует поток. В этом панцире можно провести долгие годы, пока не израсходуешь накопленную силу, потом опять приходится начинать все сначала.

Я потрогал носком россыпь камней на месте разрушенного валуна и спросил:

— Это ты про себя?
— И про себя тоже, — с какой-то непонятной грустью отозвался Тоша.

Я с удивлением взглянул на него. Сантименты мастера? Что-то раньше я от него такого не слышал. Мы поднялись, подтянули рюкзаки и двинулись дальше. Я сказал:

— Это твои проблемы, меня пока больше заботит мое сомнение.
— От него есть хорошее лекарство, — усмехнулся Тоша.
— Что за лекарство?
— Посмотреть на прану.
— ???
— Прану можно видеть в любое время, она всегда вокруг тебя, — скажем, в воздухе.
— Разве она не невидима?
— Посмотри на небо, — скомандовал он.
Я прикрыл глаза ладонью от солнца и взглянул вверх.
— Расслабь глаза и не фокусируй взгляд. Смотри рассеянно, это называется веерное зрение.

Я последовал инструкции.

— Что ты видишь?
— Я вижу маленькие прозрачные капли, плавающие в воздухе.
— Это и есть прана.
— И всего-то? Их все видят.
— Извини, — Тоша развел руками, — виноват.
— А как насчет ночи? Ночью тоже видно?
— Ночью посмотри таким же образом на обнаженное тело. Потом доложишь.
— Слушаюсь, товарищ начальник.

Мы переходили через ручей, и я нагнулся, чтобы напиться.
Тоша продекламировал:

— Пьющий из ручья не подозревает, что вода выше по течению была отравлена павшим животным. Я выплюнул воду.
— Ты что, серьезно? Тоша засмеялся:
— Это тебе коан на вечер.

Я махнул на него рукой и продолжал жадно пить.

Глава 26

Ты был свободен, ты будешь свободен, ты свободен.

Жизнь в лагере продолжалась. Дневные заботы были простыми и нетягостными: собрать сучья для костра, принести воды, сварить кашу было, скорее, удовольствием, чем работой. Сидя по ночам вокруг костра, иногда мы разговаривали обо всем на свете, иногда молчали, завороженные пляской огненных языков на фоне ночных гор и неба, и слушали треск костра и говор ручья далеко внизу. Мы не думали о том, что ожидает нас в будущем, жизнь была наполнена окружавшей нас природой и растворена в ней. Существование обрело неизвестные нам дотоле целостность, глубину и прозрачность.

Кошара, среди развалин которой мы жили, была затеряна среди горных лесов; до Цахкошата, куда мы ходили за продуктами, — три часа пути. Расстояния в горах измеряются не километрами, а временем ходьбы. В деревне нас уже хорошо знали. Мартын предложил Неле, чтобы ее дочь Анна пожила какое-то время у него в семье. Неля согласилась и несколько раз в неделю ходила навещать ее.

Однажды мы пошли в деревню вместе, и жена Мартына погадала мне на кофейной гуще. Выпив чашку, нужно перевернуть ее и поставить на блюдце ручкой от себя. Стекая по стенкам чашки, гуща образует узоры, по которым и происходит гадание. Гадают на кофе женщины, и армянки делают это исключительно хорошо. "Ты вырвался из клетки, — сказала она среди прочего. — Долго-долго там был и убежал". Выразить мое тогдашнее состояние точнее было невозможно.

В ответ я "зарядил" руками несколько сигарет, что, к моему удивлению, вызвало бурную реакцию. Сбежались соседи и, пробуя свой "Салют" и "Ахтамар", не могли узнать вкус табака и, удивленно причмокивая, советовали мне ехать в Ереван — "много денег будет".

Кроме еды из деревни, мы брали молоко у пастухов, изредка показывавшихся вблизи лагеря со своими маленькими коровами, козами и огромными кавказскими овчарками. Пастухи по-русски не говорили, и приходилось махать пустым ведром, чтобы они поняли, что нам нужно. Денег с нас никогда не брали.

У нас была с собой гитара, и однажды я играл на ней, сидя на плоском камне посреди ручья. Звуки струн смешивались с шумом несущейся вниз воды. Неля стирала на берегу. Я обнаружил, что музыкальная импровизация — замечательный способ для практики Дисы, поскольку она удерживает тебя на острие момента. Если пытаешься предугадать, что нужно играть дальше, музыкальный поток прерывается, и импровизация неизбежно оказывается разрушенной. Но если отпускаешь руки и позволяешь пальцам двигаться так, как они того сами хотят, можно достичь такого состояния, что начинаешь слышать себя как бы со стороны, — тело само становится инструментом, и музыка звучит через него сама по себе.

Кончив играть, я взглянул на Нелю и подумал, что стирка может быть таким же предметом практики, как и игра на гитаре. Я окликнул ее, но из-за шума воды она меня не услышала. Тогда я протянул руку и помахал, чтобы привлечь ее внимание. И вдруг ощутил, что касаюсь ее, как если бы моя рука вытянулась и протянулась через разделяющий нас ручей. Неля тоже почувствовала прикосновение, подняла голову и, увидев меня сидящим в трех метрах от нее, стала в недоумении оборачиваться по сторонам.

Я же отложил гитару и начал исследовать своим невидимым щупальцем все, что ни попадалось: траву, деревья, мокрое белье на камнях. Ощущение было замечательным — мир плотной материи вдруг отпустил свою хватку и стал проницаемым, податливым, текучим миражом. Это продолжалось несколько минут, но было вполне достаточно, чтобы осознать, что возможности восприятия безграничны и что окружающий нас мир, при смещении фокуса сознания, может быть преображен в мгновение ока.

Вечером Неля пожаловалась на боль в спине. Я решил сделать ей массаж; мы забрались в палатку, Неля, сняв футболку, легла на живот. В палатке было темно, и я вспомнил Тошин совет. Расслабив глазные мышцы, я посмотрел на Нелину спину веерным зрением и увидел, что ее тело окутано облаком мягко мерцающего света. Облако это состояло из бесчисленных крохотных мигающих огоньков белого и голубого цветов и напоминало ночное небо, усыпанное звездами.

Я вспомнил древнюю аналогию между человеческим телом и космосом. Оказывается, обволакивающая тело энергия и есть космос, состоящий из бесчисленных крошечных созвездий! Зрелище было завораживающим. Видеть окруженное мерцающим серебристым облаком тело было еще удивительнее, чем различать плавающие в воздухе капли праны. Рассматривая этот светящийся ореол, я заметил, что некоторые из звездочек вспыхивают белыми и голубыми огоньками ярче остальных. Поначалу я не мог понять, что это значит, но потом до меня дошло, что это светятся акупунктурные точки.

Я стал массировать их в той последовательности, в которой следовали самые яркие вспышки. В процессе работы стало ясно, что Нелино тело посылает сигналы, в каком порядке следует массировать точки, прочищая и открывая их для восстановления нормальной циркуляции энергии в теле. Самые яркие вспышки шли из самых болезненных точек, то есть тело само вело мои руки, показывая оптимальную комбинацию точек для воздействия. Если я, не закончив работы, бросал точку и переходил к следующей, то первая точка заставляла мои пальцы вернуться серией новых вспышек. Я назвал этот метод "массаж светящихся точек". Позже, мы многократно проверяли его на себе и своих пациентах, и он оказался достаточно эффективным.

Мы экспериментировали и с другими методами лечения, некоторые из них возникали спонтанно. Однажды я попытался помочь Андрею, одному из членов нашей команды, у которого были проблемы со зрением. Андрей был обычным студентом второго курса Технологического института, когда его вместе со всеми послали на картошку. Андрея поставили на погрузку — нужно было подавать ящики с картошкой на грузовик. И вот, принимая тяжелый ящик, напарник уронил его, и ящик сильно ударил Андрея по голове. В результате он получил сотрясение мозга и попал в больницу. Последствием этого происшествия было то, что у Андрея в голове что-то переключилось, и он полностью изменил свою жизнь. Он бросил жену, ушел из института, сутками не выходил из комнаты, ни с кем не разговаривал, а потом и вовсе куда-то пропал.

Появился Андрей через три года, без зубов и с сильно испорченным зрением. Ему удалось пересечь китайскую границу, и он дошел до Бутана, где жил в буддийском монастыре. Он собирался принять там посвящение в монахи, но наставник отправил его назад проститься с родителями. В Ленинграде какой-то знакомый привел его к Неле, где Андрей встретился с Тошей, и вместо того, чтобы вернуться в Бутан, он присоединился к нашей группе. Андрей повредил зрение во время песчаной бури, когда пересекал пустыню Гоби. Он носил очки с очень толстыми стеклами.

Мне пришло в голову, что можно лечить заболевания глаз с помощью исходящего из глаз луча энергии. Я попросил Андрея сесть передо мной, снять очки и смотреть мне прямо в глаза, зрачок в зрачок. Поскольку я делал Тошино упражнение с дверью, мне несложно было сфокусировать взгляд на обоих зрачках Андрея сразу. Произошло все очень быстро. Я почувствовал, как что-то вышло из моих глаз и вошло в глаза Андрея. Его зрение стало нормальным, но всего на минуту или две, я же ослеп. К счастью, тоже ненадолго — через день мое зрение полностью восстановилось.

Этот опыт оказался очень полезен для меня в том смысле, что я стал гораздо больше ценить возможность видеть мир. Чтобы испытать это чувство, достаточно завязать себе глаза на несколько часов, а потом снять повязку. Восприятие мира заметно меняется в лучшую сторону.

После этого случая Тоша запретил нам экспериментировать с энергией, но мне довелось наломать дров еще раз.

На холме, что возвышался над кошарой, мы вытоптали площадку и регулярно занимались там Хэйки. На природе мы испытывали естественную потребность в движении. Однажды Сережа и я решили попрактиковаться и пошли вверх по тропинке, ведущей на площадку. В то время, как мы поднимались, я подумал: а нельзя ли выиграть у Сережи спарринг моментально, не используя никаких техник и приемов? Эта мысль пришла мне в голову внезапно, раньше я никогда не думал об этом.

То, что произошло дальше, было неожиданным. Меня как будто раздуло от внезапно вошедшей в мое тело энергии. Кто-то рассказывал мне о злой школьной шутке, когда жабе в рот вставляют соломину и надувают ее сигаретным дымом. Я почувствовал себя такой же надутой жабой. Не понимая, что произошло, я обернулся на Сережу и увидел, что тот повалился на траву. В лице у него не было ни кровинки. Я бросился поднимать его, но он был так слаб, что не мог идти. До меня дошло, что, казалось бы, невинный вопрос, пришедший мне в голову, в мгновение ока превратил меня в энергетического вампира. Это было ответом.

Да, выиграть энергетическую схватку моментально оказалось возможно, но какой ценой! Я не знал, что можно вот так, в одну секунду, забрать у человека его жизненную силу до такой степени, что он не сможет идти. Я стал трясти Сережу, пытаясь привести его в чувство и бормоча глупые извинения. Наконец, он поднялся на ноги. "Никогда так больше не делай", — сказал он и, шатаясь, пошел в лагерь. Я понуро брел за ним, чувствуя себя препоганейше. Это было что-то новенькое. Неужели вот так, невольно, можно превратиться в вампира? Я слышал дикие истории о вампирах, которые якобы высасывают энергию из младенцев, оставленных в колясках у магазинов, пока мамаши ходят за покупками, но принимал их за байки. А теперь сам превратился в подобного монстра!

Тоша, узнав об этой истории, хладнокровно заметил: "Ты у нас, Илюша, в бабушку".

Глава 27

Чтобы снискать милость богов, нужно уподобиться им.

Моим давним желанием было посетить Гекхарт, одно из святых мест Армении неподалеку от Еревана. Мы с Андреем попросили у Тоши разрешения съездить туда, однако шеф отпустил только меня. Ни комментариев, ни объяснений — вполне в Тошином стиле.

Мартын дал мне адрес своих родственников в Ереване и письмо для них. Я собрал рюкзак и поехал. Поезд пришел в Ереван утром. Я сразу отправился по данному мне адресу. Родственниками Мартына оказались милые интеллигентные люди — искусствовед Армен Гаспарян и его жена Ануша. Встретили меня очень радушно. Я подарил им русскую матрешку, которая всегда была для меня символом многомерности человеческого тела.

Ереван, с его зданиями, сложенными из розового туфа, с широкими зелеными улицами, показался мне спокойным и сдержанным городом. Чем больше я всматривался в лица людей на улицах, тем больше они мне нравились. В темных армянских глазах, как и в протяжных, надрывающих сердце мелодиях армянской флейты дудука, много грусти. Грусть эта — след долгой и кровавой истории Армении. Более миллиона армян были вырезаны турками в начале прошлого века. Армянский крест, с его раздвоенными закругленными лепестками, напоминает цветок.

Проведя два дня в Ереване и съездив в Эчмиадзин — центр армянского христианства, я сел на автобус и отправился в Гекхарт, расположенный в пятнадцати километрах от города. Гекхарт — это храм, высеченный в скале одним человеком, который потратил на это всю свою жизнь. Внутренность храма: резьба по камню, алтарь, колонны — тускло освещаются через отверстие в потолке. Священник, проводивший меня по храму, указал наверх и сказал: "Он начинал оттуда".

Гекхарт расположен в ущелье дивной красоты, по дну которого мчится пенящийся поток. Все в этом ущелье пронизано суровым и аскетичным духом первых веков христианства. Когда я вышел из храма, меня охватило чувство глубокой беспричинной радости, и я часа два просидел на плоском камне посреди потока, распевая во все горло. За ревом несущейся воды мой голос был едва слышен.

Вернувшись в Ереван, я рассчитывал переночевать у Армена, а утренним поездом уехать в Ахталу. Видимо, посидев на камне, я простудился, и к ночи у меня поднялась температура, но, тем не менее, когда Армен с женой легли спать, я, по обыкновению, уселся, скрестив ноги, на постели. Через час дверь в комнату распахнулась, и в дверях появился хозяин. "Убирайся отсюда! — закричал он, — я не могу этого видеть! Уходи!" Глаза у Армена были выпучены, он весь трясся от гнева. Я не мог поверить в реальность происходящего. Армен был очень мягкий, добродушный человек. И это после всего кавказского гостеприимства! Я взглянул на часы, был третий час ночи. Автоматически "надев" на себя защитный символ "ИМ", я встал с постели и начал молча собирать свои вещи. Армен был явно не в себе, он с трудом сдерживал себя, руки его тряслись.

На шум вышла Ануша. Пораженная не меньше моего происходившей сценой, она закричала на мужа: "Что ты делаешь? Как можно гостя выгонять ночью на улицу! Ты позоришь наш дом!" Армен стал что-то объяснять жене по-армянски, негодуя и все более и более горячась. Судя по всему, начиналась серьезная ссора. Не дожидаясь развития событий, я схватил рюкзак и ушел.

Идя по ночным ереванским улицам в сторону вокзала, я размышлял над тем, что произошло. Хотя я уже знал о том, что поток может вызывать непредсказуемую, а иногда и враждебную реакцию, но выгнать заболевшего гостя ночью на улицу из-за того, что тот сидел в медитации, — это было уж слишком! Остаток ночи я провел на вокзале, а утром выехал в Ахталу. Через некоторое время Армен прислал Мартыну письмо с извинениями, но причина его гнева так и осталась неизвестной.

Когда я добрался до лагеря, то обнаружил, что все куда-то разбрелись, кроме начальника, который в полном одиночестве катался взад-вперед по траве. Первое, что мне пришло в голову, — это то, что Тоша спятил. От этой мысли мне стало нехорошо — я вдруг живо представил себе будущее нашей команды, возглавляемой безумцем.

— Что ты делаешь? — завопил я. Тоша остановился и повернулся ко мне.
— Занимаюсь Дисой, — вполне разумно сказал он, переводя дыхание. Затем встал и пояснил:
— Делаю Дису тела.
— Вот так валяться — это Диса тела? Ты что, двигаешься так, как хочет тело, что ли?
— Не совсем. Я двигаю энергию так, как хочу, тело же следует за энергией.

Я снял рюкзак, сел на траву и спросил в некотором недоумении:

— Для чего это нужно?

Тоша опять улегся и, закусив травинку, сказал:

— Диса тела — полезная вещь. Ребенок двигается совершенно естественно, так же естественны и позы, которые он принимает. Со временем мы теряем эту способность, разучиваемся расслабляться и становимся скрюченными и сутулыми. Наш позвоночник искривляется и деформируется, в мышцах возникает постоянное напряжение, это угнетает психику и нарушает правильное течение энергии в теле, в результате чего развиваются различные заболевания. Посмотри, например, как ты сидишь. Тебе удобно?

Я оценил свою позу и признался, что нет. Поза была далека от оптимальной, но сила привычки заставляла меня оставаться в ней. Как только я это осознал, мое тело расслабилось и само приняло гораздо более удобное положение. Тоша одобрительно кивнул и продолжил:

— Всегда слушай тело и следуй его импульсам. Тело хранит знание, накопленное миллионами лет эволюции. Посмотри, как двигаются кошки. Они всегда расслаблены, но, при необходимости, кошка в любой момент может собраться в пружину и прыгнуть. Если ты включишь память тела и начнешь двигаться естественно, то избежишь многих болезней, усталости и депрессии.
— Диса тела, насколько я понимаю, может использоваться в сексе, — предположил я.
— Секс — это искусство медитации в движении. Забытое искусство. Многие сексуальные нарушения происходят оттого, что люди не умеют двигаться в постели. Они просто не дают, не разрешают себе двигаться так, как они хотят, и естественный поток движений оказывается подавлен.

Тоша помолчал немного, потом сделал несколько странных жестов руками и сказал:

— Когда делаешь Дису тела, нужно позволять движениям вытекать одному из другого; никогда не пытайся представить себе следующее движение, просто позволь им происходить самим по себе, пусть тело двигается так, как оно хочет, ты же просто наблюдай за ним, как посторонний свидетель, не вмешиваясь и не приказывая.

Я рассказал Тоше о том, как я понял принцип музыкальной импровизации. В принципе, то же самое, о чем он говорил, только в случае музыки речь шла о руках. Он согласился и продолжил:

— Диса тела учит спонтанности действия, а спонтанное действие — ключ к силе. Непредсказуемое поведение граничит с безумием, да это и есть безумие: жить, не руководствуясь умом.

— Чем же руководствоваться? Дисой?
— Ничем. Диса — это просто способ.
— То есть, жизнь без мотивации, так, что ли?

— Это свобода. Свобода сразу и с самого начала, — Тошин голос вдруг стал непривычно твердым и суровым. — Конечно, живя так, ты идешь по лезвию, но непредсказуемые действия делают тебя неуязвимым, ты становишься неуловим для ситуаций, которые тебя порабощают и программируют. Неуязвимость позволяет держать дверь свободы открытой, Диса освобождает от рабства запрограммированности.

Эта запрограммированность существует на двух уровнях: на генетическом и социальном. Общество вбивает в нас свои программы с детства, для того чтобы всю оставшуюся жизнь мы действовали как часть социального механизма. Оно делает это в целях самосохранения. Кроме способа поведения, в нас еще закладывается страх, благодаря которому эти программы работают. Страх поступать не так, как делают все, позволяет обществу существовать, как организму.

Избавиться от этого страха и разрушить социальные программы в сознании нелегко, но еще труднее преодолеть генетическую запрограммированность, которая позволяет нам выживать как виду. Здесь задействован инстинкт самосохранения, пойти вопреки ему — значит изменить наш генетический код.

Поскольку возможность этим программам работать дает страх, он является неотъемлемой составляющей жизни и процесса выживания. Но на каком-то витке эволюции он становится тормозом дальнейшего развития, а мы как раз на этом витке и находимся. Общество предохраняет себя с помощью разнообразных внушенных гражданам страхов: от наказания до изгнания. Природа, с другой стороны, контролирует нас страхом перед неизвестным.

Чтобы преодолеть эту обусловленность или, другими словами, распрограммироваться, нужно сделать две вещи: во-первых, осознать факт того, что ты несвободен. Невозможно сбежать из тюрьмы, если ты не понимаешь, где находишься. Во-вторых, необходима качественно иная модель действий, которую я называю "непредсказуемое поведение".

— Ты имеешь в виду стать непредсказуемым для других или для самого себя?
Тоша нахмурил брови.
— Если ты сам не знаешь своего следующего движения, каким образом о нем могут знать другие?
— Но это же абсолютное безумие!
— Именно так. Без-умие, — констатировал Тоша, как бы смакуя это слово.
Я не знал, что ему на это сказать.
— La Disa immortale , — добавил он.
— Что это?
— Это по-итальянски. Диса бессмертна.

Глава 28

Давным-давно жили два друга. Их деревни находились на берегу большой реки на расстоянии нескольких дней пути одна от другой. Как-то один из друзей собрался навестить своего товарища. Он приготовил подарки, снарядил лодку и отправился в плавание. Пройдя половину пути, путешественник вдруг понял, что его желание увидеть старого друга исчезло. Без тени колебания он повернул лодку назад и вернулся домой.

Пошел второй месяц, как мы жили лагерем. Однажды все, как обычно, сидели вокруг костра, стояла звездная майская ночь. Мы были в каком-то особенно приподнятом настроении, много пели и смеялись. Даже Тоша взял гитару, чего за ним раньше не замечалось.

Чувствовалось, что наша группа обрела реальную силу, — месяцы непрерывных занятий не прошли даром. И единственным человеком, кто мог эту силу сконцентрировать и направить, был Тоша. Он сидел у огня, прихлебывал чай и посмеивался над только что рассказанным кем-то анекдотом. Я наблюдал за начальником, пытаясь представить себе наше будущее. У меня не было на это однозначного ответа. То мне казалось, что нам предстоит совершить что-то невообразимо прекрасное и удивительное, то по сердцу пробегал холодок сомнения. Переведя взгляд на вершину холма, темной массой нависавшего за кошарой, я вдруг увидел того, кого я хотел бы видеть меньше всего в мире. Там, на освещенной луной вершине, стоял Князь мира сего.

Меня как будто окатило холодным душем. Из опыта моих предыдущих встреч с Князем я знал, что для его прихода должна иметься серьезная причина, и, понятное дело, он не сулил ничего хорошего. На этот раз Князь, однако, пришел не ко мне, а к Тоше. Я почувствовал какую-то непонятную мне связь, существовавшую между ними.

Никто, кроме меня и начальника, не знал о приходе Князя, все, включая самого Тошу, продолжали хохотать и веселиться. Мне же было уже не до веселья. Я внимательно посмотрел на нашего мастера и вдруг, к своему ужасу, заметил, что черты Князя просвечивают сквозь Тошино лицо. Это было чистое наваждение! Не веря своим глазам, я протер их кулаком. Но наваждение не исчезло — именно Князь смеялся сквозь Тошу. Или это галлюцинация?

Подсев к начальнику, я тихо сказал ему:

— Князь здесь.
— Я знаю, — спокойно отреагировал Тоша.

Он, казалось, ни в коей мере не был этим обеспокоен. Я продолжал пристально изучать его лицо, озаренное вспышками пламени. Проступившие в Тоше черты Князя были обстоятельством несравненно более ужасным, нежели его могущественное ледяное присутствие там, на холме.

Тогда я еще не знал, что с этого момента в моей жизни начинается новая полоса, что предо мной разверзлась пропасть неверия и отчаяния. Сидя у костра в тягостном раздумий, я всеми силами гнал от себя сомнение. Я прекрасно понимал, каким искусным обманщиком может быть Отец лжи. Сбить меня с толку, заставить сомневаться в Тоше и отколоть от группы было бы, с его стороны, вполне разумно. Но ведь пришел-то он не ко мне, и Тоша знал об этом! Как это объяснить? И, кроме того, это устрашающее сходство в чертах, пусть всего на одну минуту и в неверном свете костра. Что, если меня не заморочили и это правда? В таком случае, группе угрожает серьезная опасность. И, поскольку я приложил руку к тому, чтобы собрать вместе этих людей, стало быть, я был в такой же степени ответствен за них, как и Тоша. Что мне делать в этой ситуации, я не знал.

Взрыв хохота прервал ход моих мыслей, по телу пробежала холодная дрожь. Я обвел взглядом сидящих. Нет, кроме меня и Тоши никто не подозревал, кто стоит на холме. Чутье подсказывало мне, что я должен разрешить эту загадку сам, без посторонней помощи.

Я встал и ушел в свою палатку. Медитация была моим последним прибежищем, я вошел в нее с искренним желанием разобраться в происходящем. Но чем дольше я медитировал, тем становилось тревожнее. Чувство, что над группой нависла серьезная опасность, усиливалось. Я крутил ситуацию и так, и эдак, но, в конце концов, отступился. Мне не хватало ни проницательности, ни опыта, чтобы разобраться в сути Тошиных отношений с Князем. Кроме того, я так и не мог понять, пал ли я жертвой внушенной мне иллюзии, или нет.

Я позвал в палатку Нелю и рассказал ей, что со мной происходит. Когда до нее дошел смысл моих слов, она изменилась в лице, и ее стала бить нервная дрожь. Она призналась, что у нее тоже было ощущение, что в команде происходит что-то не то, и, возможно, я прав в своих опасениях. Но сказать что-то наверняка мы не могли. Нужно было просить помощи. Остаток ночи мы провели в палатке, обращаясь к Богу за советом и поддержкой.

В Армении мы начали забывать о ленинградских столкновениях с демонами, на природе ничего такого не происходило. В эту ночь, однако, мы не могли ни спать, ни выйти наружу — вокруг палатки в дьявольском танце кружился хоровод адских существ, обдавая нас своим ледяным дыханием.

Наутро пришло ясное понимание того, что нужно уходить. Ощущение нависшей над командой опасности превратилось в уверенность. Мы не просто должны покинуть лагерь, надо убедить как можно большее количество людей уйти вместе с нами. То есть сделать нечто противоположное тому, чем я занимался раньше. Надо развалить группу. Как выяснилось гораздо позже, Тоша это предвидел. За два дня до этой злополучной ночи он, глядя на облака, сказал Джону: "Скоро Беляев начнет мутить команду".

Неля пошла в деревню, чтобы забрать Анну. Я провел день, разговаривая с каждым, за исключением Сережи и Джона. Оба были настолько преданы Тоше, что говорить с ними было бесполезно. Я уговаривал людей уйти, но делал это с тяжелым сердцем. Столько сил и времени было потрачено на то, чтобы собрать всех вместе, — и теперь все разрушить! Впрочем, никаких сомнений по поводу того, что я делаю правильно, у меня не было.

К вечеру появилась Неля с дочкой, за ними бежал щенок кавказской овчарки — подарок Мартына. К моему удивлению, шесть или семь человек согласились покинуть лагерь вместе с нами Мы решили уйти утром и вечером у костра объявили об этом Тоше, который весь день где-то пропадал. Он отреагировал очень спокойно. "Делайте, как хотите", — сказал он. Отдав должное его хладнокровию, я, однако, недооценил его силу: решил остаться на ночь в лагере, чтобы еще раз все проверить. Это было ошибкой, нужно было уходить немедленно.

Тоша не убеждал никого остаться. Он забрал Джона, и они провели ночь вне лагеря, сделав что-то такое, в результате чего все те, кто уже собрался уходить, отказались, кроме Нели. Я понимал, что это Тошино искусство внушения на расстоянии, но ничего поделать с этим не мог.

На рассвете мы с Нелей собрали рюкзаки, Тоша выдал нам нашу долю из общих денег, которые он хранил в рукавице, и четверо: я, Неля, Анна и безымянный пока щенок, — покинули лагерь под молчаливыми взглядами наших товарищей. Мог ли я еще два дня назад представить, что в этой истории мне придется сыграть роль Иуды!

Мы долго спускались по лесной тропе к станции. Свет мягко струился сквозь листву огромных тополей и осин. Лес был легким и прозрачным, солнечные блики танцевали под ногами и на стволах деревьев. К нашему удивлению, мы с Нелей испытывали огромное облегчение, как будто тяжелый груз свалился с наших плеч. И нас захлестнуло ошеломляющее чувство свободы.

Глава 29

В сердце солнца не задержится солнечный луч.

Когда мы пришли на станцию, как раз прибывал скорый "Ереван-Москва". Билетов, конечно, не было, но за бакшиш нам немедленно отдали в распоряжение целое купе. Когда мы разместились, и поезд тронулся, я взглянул на проносившиеся за окном горы и понял, что самая странная страница моей жизни перевернута. Теперь мы были абсолютно свободны делать со своей жизнью все, что захотим. И чего мы действительно в этот момент хотели, так это есть. Мы отправились в вагон-ресторан, а поскольку поезд был армянским, в меню было что выбрать. Мы решили разговеться после нашей лагерной вегетарианской диеты и заказали шашлык, сациви и что-то еще. Как все это было вкусно! Щенок вполне разделял наши гастрономические восторги и норовил залезть прямо на тарелку.

Нам не хотелось сразу возвращаться в Ленинград, и мы решили сойти с поезда где-нибудь на берегу Черного моря. Ранним утром мы вышли в Новом Афоне, маленьком абхазском городке возле Сухуми. Мне уже приходилось бывать там раньше. Главными достопримечательностями Нового Афона были православный монастырь, огромные подземные пещеры и могила апостола Симона Канонита, проповедовавшего в этих местах. Монастырь был превращен в санаторий, но пещера, где жил Симон, оставалась нетронутой. Пещера находится в дивной красоты ущелье, сразу за станцией, и людской ручеек к ней течет уже две тысячи лет. Мы сняли пару комнат неподалеку от берега у старичков-белорусов и, немного отдохнув, отправились в пещеру. Оборванный полуслепой старик за милостыню показывал пещеру и рассказывал историю жизни Симона. Что-то привлекло меня в этом старике; было в нем нечто, отличавшее его от обычного нищего.

Вечером мы пили крепкий кофе по-восточному, сваренный в горячем песке, на веранде прибрежного кафе. Неожиданно кто-то окликнул Анну по имени. Обернувшись, я увидел старика. Он жестом подзывал Аню к себе.

— Пусть подойдет, — сказал я Неле.
— Откуда он знает, как ее зовут? — спросила она
— Возможно, мы называли ее по имени в пещере?
— Нет, я точно помню.

Между тем, Анна сама подбежала к деду и вернулась с подарком. Старик подарил ей раковину. Я взял раковину и осмотрел ее. Ничего особенного, обычный рапан.

Мы вернулись с моря поздно, просидев на берегу до темноты. Поток не прекращался, несмотря на наше бегство, и, казалось, прорубленное Тошей окно никогда не затворится. Мы уже собирались ложиться, когда я взял раковину и стал вертеть ее в руках. Я чувствовал, что это не просто подарок, но не знал, что с ним делать. Протянув раковину Неле, я сказал полушутя: "Послушай ее".

Неля легла на кровать, приложила рапана к уху и закрыла глаза. Пролежав так довольно долго, словно в трансе, она, наконец, открыла глаза и тихо сказала:

— Как здорово!
— Что?
— В море под водой живут люди. Я привскочил на кровати.
— Какие еще люди?

— Я вижу их, — сказала Неля в полузабытьи. — Они живут на дне внутри огромного прозрачного коло кола, наполненного каким-то газом, которым можно дышать, но это не воздух. Эти люди ушли под воду очень давно. Они сохраняют семена человеческой расы и населяют землю заново после катаклизмов. Последний раз это случилось после Потопа. Не исключено, что это может произойти и в будущем. Это место называется Каллис. Оно связано с Шамбалой, но выполняет другую функцию. Шамбала ведет непрерывную битву, направляя и охраняя духовное развитие человечества. Каллис — заповедник, подводный инкубатор, где созданы оптимальные условия для человеческого развития.

Там, на дне, живет более девятисот человек. Продолжительность их жизни не ограничена. Они живут столько, сколько хотят. Трупы тех, кто решил уйти, помещают в клетки снаружи этой сферы, и их поедают рыбы. Изредка обитатели Каллиса забирают к себе людей с земли. Не все из тех, кто утонул, умерли. Некоторым удается попасть туда по своей воле, но для этого они должны выдержать испытание. Если земные люди попадают в Каллис, они уже не могут вернуться обратно. Им делают что-то вроде операции на легких, после чего дышать атмосферным воздухом становится невозможно.

Подводные люди обладают огромными знаниями, часть из них они открывают некоторым людям земли. Для этого не обязательно уходить под воду. Учиться можно телепатически. Конечно, это возможно только для тех, кто владеет телепатией, но бывают и встречи на берегу. Структура Каллиса иерархическая, однако дисциплина им не нужна, поскольку нормальное состояние сознания там — счастье. Ох, какие же они красивые!

Неля открыла глаза. Взгляд ее блуждал где-то далеко. Она все еще была там, под водой. Раковина лежала рядом с ней на подушке. Постепенно Неля начала приходить в себя.

— Все, — сказала она наконец. — Как только я увидела их лица, все исчезло.
— Возможно, Каллис — это то место, куда забирают людей в Бермудском треугольнике? — предположил я.
— Не знаю. Я видела что-то вроде огромной воронки на поверхности воды, но не уверена. Когда я рассказывала, у меня все время было такое чувство, будто кто-то говорит через меня.

Прошло несколько дней. Мы еще несколько раз ходили в пещеру в надежде встретить старика, но он бесследно исчез. Как-то раз я ушел один далеко по берегу и, отыскав безлюдное место, сел на гальку между волнорезами. Волны мягко плескались о берег, вдали ссорились и кричали чайки. Я закрыл глаза и погрузился в мерцающий сумрак своего я.

Поток продолжал идти, и, стоило мне немного сосредоточиться, как он подхватил и понес меня. Для полета в потоке не нужно совершать никаких усилий. Скорее, наоборот, — все отпустить и полностью отдаться пронизывающему тебя светлому ветру.

До встречи с Тошей я много сил и времени потратил на борьбу с собственными мыслями в медитации, пытаясь их остановить. В конце концов, стало ясно, что попытки эти совершенно бесполезны, и искать нужно в другом направлении. Я пытался контролировать свои мысли с помощью мысли же, но это было так же бессмысленно, как бесконечно переливать воду из одного сосуда в другой.

Мне казалось, что должно существовать нечто огромное и могущественное, но совершенно конкретное и осязаемое, чему можно было бы отдаться, следовать и расти в нем. Такой вещью оказался поток. Для переживания его никакой остановки мысли не требовалось. Наоборот — насыщенная энергией мысль проникала в суть вещей гораздо глубже и приводила к состоянию ясности, когда ни в чем не остается и тени сомнения. Возможность познания и понимания мира и себя таким образом неизмеримо возрастала.

Хотя поток пришел через Тошу, сам по себе он был абсолютно безличной силой, лишенной каких-либо атрибутов. Будучи световым ветром, пронизывающим все миры, поток оказался мостом, эти миры связывающим.

Неожиданно в медитации я увидел человека, выходящего из моря. Открыв глаза, я продолжал видеть то же самое. Это был мужчина средних лет, с правильными чертами лица, одетый в облегающую одежду серебристого цвета. Приблизившись к берегу настолько, что вода доходила ему до колен, он остановился и жестом велел мне следовать за ним. Затем повернул назад и вскоре скрылся под водой.

Волны по-прежнему безмятежно плескались о камни, вдали кричали чайки, и случившееся казалось бесследно растаявшим миражом. Хотя что-то говорило мне, что человек не ушел, а ждет меня там, в глубине, я не был уверен, что виденное мною было реальностью. Но если даже я и находился под властью видения, настало время испытать мою веру.

Я встал и медленно вошел в море. Ощущение, что человек ждет меня в глубине, не проходило. Когда вода дошла мне до груди, я остановился, не зная, что делать дальше. И тогда услышал его призыв. Он обращался ко мне телепатически: чтобы следовать за ним, я должен погрузиться с головой и вдохнуть воду. Это и было то испытание, о котором говорила Неля!

Далее человек сказал, что он не один, — там, под водой, меня ждут другие. После того, как я сделаю первый вдох под водой, они придут на помощь и не дадут утонуть. После чего заберут к себе. Наступило молчание. Он ждал моего ответа.

Меня захлестнула волна страха. Если все происходившее — галлюцинация, значит, я неизбежно утону. А что, если все это правда? Я продолжал в нерешительности стоять по грудь в воде. Почувствовав мой страх и сомнения, человек сказал: "Ты еще не готов. Возвращайся к нам, когда изживешь страх. — Помолчав, добавил: — Можешь привести с собой и других. Если произойдет катастрофа, с нами вы будете в безопасности".

— Как узнать о ее приближении? — спросил я.

— Мы дадим знак, — сказал человек, и ощущение его присутствия растворилось в морской глубине. Я выбрался на берег, выжал одежду и пошел по берегу в сторону города.

Мы прожили в Новом Афоне две недели; деньги были на исходе, и мы сели в поезд, идущий в Ленинград. Вернуться к городской жизни после кавказского приволья оказалось нелегко. Горы снились и звали назад. Через полтора месяца из Армении вернулся Андрей, — у него в городе были какие-то дела.

Он сказал, что после того, как мы уехали, Тоша наложил вето на любые разговоры о нашем уходе. Кроме того, начальник отрубил энергетический канал моей связи с ним. "Полностью?" — спросил я. "Он сказал, что оставил чуть-чуть, чтобы ты не подох", — разъяснил Андрей.

Этого, впрочем, можно было и не говорить. Поток, еще шедший вовсю на Черном море, в Ленинграде стал постепенно сходить на нет и через месяц вообще иссяк. Все мои внутренние усилия вернуть его ни к чему не приводили. Ни медитация, ни молитва, никакие техники и практики — ничто не работало. Я не мог в это поверить. Жизнь в потоке стала настолько естественным состоянием, что, казалось, она никогда не кончится. Хотя я знал, что поток — это дар, я настолько с ним свыкся, что воспринимал его как свою собственность. Я еще не знал, что мне придется долгие годы бороться за этот дар.

Я не мог ни спать, ни есть и чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег. Поток стал так же необходим для меня, как воздух, я задыхался. Жизнь из многоцветного и многомерного чуда опять превратилась в бессмысленную серую рутину. Окно в настоящую жизнь, чуть приоткрывшись, наглухо захлопнулось, оставив меня у разбитого корыта.

Это была моя плата за измену. И все-таки я не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу нашего ухода и был уверен, что мы поступили правильно. Теперь нужно было как-то выбираться из энергетической ямы, в которую я попал, но как это сделать, у меня не было ни малейшего понятия. Лишь оставшись наедине с самим собой, я осознал, насколько я слаб. Пир силы закончился.

Глава 30

Вода принимает форму сосуда, в котором находится.

Команда вернулась в Ленинград в середине лета. Лагерь засекла местная милиция, и, поскольку армянской прописки ни у кого не было, ребятам посоветовали убираться подобру-поздорову. Иногда я виделся с Наной, она держала меня в курсе происходящего в группе, которая продолжала расти. Вскоре после возвращения из Армении она насчитывала уже двадцать пять человек. Тошина звезда восходила. Вскоре было решено организовать другой лагерь в лесах Карельского перешейка под Ленинградом. Тоша провел на Карельском много времени, живя один в палатке, и знал неподалеку от маленького поселка Кировское место, подходящее для большого лагеря.

Накануне отъезда Тоша захотел увидеться со мной. После некоторого колебания я согласился на встречу. В конце концов, благодаря ему мне открылись вещи, до которых я вряд ли дошел бы сам, да и потребность в гуру убить нелегко. Желание вернуть поток, впрочем, было сильнее моей привязанности к Тоше. Своими силами я ничего не мог сделать, а он был единственным человеком, которому был дан ключ. За право обладания этим ключом я отдал бы очень многое. Кроме того, я был уверен в том, что за Тошину душу идет битва, и во мне теплилась слабая надежда, что я как-то смогу ему помочь, — если только он станет слушать.

Наше рандеву состоялось у Нели, которая по этому случаю сварила нам крепкий кофе. Тоша выглядел уверенным, хотя и немного уставшим. После обмена несколькими ничего не значащими фразами он спросил:

— Хочешь попробовать еще раз?

Его голос был, как обычно, спокоен, но звучал очень сдержанно. Я посмотрел Тоше в глаза. Его взгляд был непроницаем и сосредоточен. Я ничего не ответил и задумался. Тоша давал мне второй шанс, ни словом не упомянув о предательстве. Должен ли я вторично принять его вызов, и, если да, нужно ли просить прощения за бегство? Или надо отказаться, поскольку я не мог теперь доверять Тоше полностью? Я не знал, что делать, и решил протянуть время.

— Ты знаешь, почему мы ушли? — спросил я.
— Думаю, да, — ответил он.
— Ты, конечно, решил, что я струсил. Положим, что так. Но за группу мне было страшно гораздо больше, чем за себя.
— Страх — не лучшая мотивация для действия. Я решил взять быка за рога.
— Почему приходил Князь? Он приходил к тебе, я в этом уверен. Какая между вами связь? И вообще — что все это значит?

Тоша осклабился и сказал:

— Я его младший брат.

На секунду мне показалось, что по Тошиному лицу скользнула знакомая мне тень, и я вздрогнул. Часто невозможно было понять, говорит Тоша серьезно или нет. Он предоставлял слушателю возможность докапываться до истины самому. Так было и в этот раз. Я счел за благоразумие отказаться от комментариев. После недолгой паузы Тоша отпил кофе, затянулся сигаретой и сказал:

— Что ты хочешь услышать? Что толку в словах? Что бы я ни сказал тебе, ты не поверишь мне до конца, пока сам в этом не убедишься. Почему бы тебе самому не разобраться, если это тебя так волнует?

Тут меня прорвало.

— Какого черта ты водишь меня за нос? — накинулся я на него. — Я видел стоявшего на холме Сатану также ясно, как вижу тебя. Он — тот, с чьей армией ты учил нас сражаться, а теперь говоришь, что ты его младший брат! Как прикажешь это понимать?

На мою тираду Тоша и бровью не повел. Он ответил с легкой иронией, продолжая попивать кофе:

— Во-первых, большое знание несет в себе и большую опасность. Иногда лучше жить в неведении, чем знать и погибнуть. Я не советую тебе разбираться в моей генеалогии, слишком еще рано для тебя. Во-вторых, я не люблю разговоры о нечистой силе — темные тут же начинают слетаться. Твои эмоции по этому поводу говорят о том, что ты все еще не избавился от их влияния. Любое страстное отрицание чего бы то ни было свидетельствует о скрытой склонности к этому. Твое негодование по поводу сил тьмы — обратная сторона твоего очарования ими. Только став безразличным и утратив к ним всякий интерес, ты освободишься от их влияния. Ты кормишь их своим страхом и любопытством.

Но дело вовсе не в этом, а в том, хочешь ли ты опять быть в команде или предпочитаешь идти своим путем.

Тоша кинул на меня оценивающий взгляд. В этот момент я вспомнил, как в самом начале моего ученичества мы играли с Тошей в шахматы. Я играл лучше, и начальник был близок к проигрышу, как вдруг он посмотрел на меня долгим загадочным взглядом, который привел мои мысли в полное смятение. После этого Тоша сумел увернуться от почти неизбежного мата и вскоре выиграл партию. Тогда я еще не знал его штучек и не догадывался, что пропустил энергетический удар, но теперь проигрывать я не собирался.

Я уже испытал на себе, что значит быть отрезанным от потока и от мастера, у которого еще много чему было поучиться. Никаких шансов раскрыть все секреты начальника, будучи вне группы, у меня не было. Тоша вряд ли стал бы со мной общаться по-приятельски, я был нужен ему для продолжения его работы. Таким образом, он предлагал мне честную сделку, и я согласился. Мы договорились, что я присоединюсь к группе в лагере.

Судьба, однако, распорядилась иначе. На следующий день я слег с высокой температурой и провалялся месяц с корью. События в лесу на Карельском, тем временем, развивались по неожиданному сценарию. Привезя людей на место и организовав лагерь, Тоша бесследно исчез, не сказав никому ни слова. В лагере пошел слух, что Тошу арестовали, но никто не мог сказать ничего наверняка. В группе начались упаднические настроения, и несколько человек вернулись в город, несмотря на то, что Джон и Андрей вели в лагере регулярные занятия.

Обо всем этом мне рассказала Неля, навестившая меня во время болезни. Она, как и я, решила вновь присоединиться к команде. Услышав о Тошином исчезновении, я не мог удержаться от смеха. По-моему, это был очень сильный ход со стороны шефа. Неля, впрочем, не разделяла моего восторга и через какое-то время вернулась из лагеря в город.

Обезглавленный и обезлюдевший лагерь продержался, однако, до поздней осени. О Тоше по-прежнему ничего не было слышно, и среди многочисленных слухов наиболее популярным был тот, что начальник ушел в Шамбалу. Жизнь в лагере, впрочем, была совсем не плоха. Занятия довольно быстро завяли, и оставшийся народ просто жил на природе в свое удовольствие со смутной надеждой на возвращение шефа. Стало ясно, однако, что без Тоши никакая серьезная работа невозможна. К сентябрю люди стали уезжать, и лишь горстка самых преданных продержалась до октября.

Как выяснилось, не напрасно — дождливым октябрьским вечером Тоша неожиданно появился в лагере и приветствовал немногих оставшихся: "Вот вы-то мне и нужны".

После этого Тоша прервал большинство своих контактов и начал вести очень уединенную жизнь, поддерживая связь лишь с несколькими ближайшими людьми. Я в этот узкий круг допущен не был и надолго потерял Тошу из вида. Группа, в том виде, как она была, прекратила свое существование.  



« »

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments