Skip to content

02.10.2017

ИНЫЕ МИРЫ

Книга начинается с расскааа о полной драматизма истории поиска путей неограниченного продления человеческой жизни, поиска бессмертия. Однако, воспоминания умерших и возвращенных к жизни людей приносят неожиданные свидетельства: человеческая индивидуальность, его "я" продолжает существовать независимо от тела, обособленно от него. Свойстаа зти неожиданным образом соприкасаются с рассказами о посмертных призраках и прижизненных двойниках. Изучением этого феномена занялась наука, уже созданы приборы, фиксирующие присутствие подобных полевых структур, не воспринимаемых обычно нашим зрением. Получены первые контуры их изображения. Не менее убедительные материальные подтверждения получены в отношении полтергейста, "шумного духа". Недоступный, но реальный мир невидимых нам тонких разумных существ находится рядом с нами. Книга, написанная исключительно на основании свидетельств и фактов, дает повод задаться вопросом — не является ли и человек в каких-то своих состояниях одной из тонких бестелесных сущностей из "разреженной материи" (К.Э. Циолковский), населяющих наш мир? Книга рассчитана на самый широкий круг читателей.

            ПРЕДИСЛОВИЕ

            Рыба обитает в воде. Жизнь для нее кончается за ее пределами. Челсвек живет в привычной ему среде — в пространстве и времени, которые воспринимают его органы ч увств. Способен ли он представить себе жизнь и какие-то существа, пребывающие за пределами, очерченными его восприятием? Этому посвящена книга, которую держите вы в руках. Страх небытия, понимание конечности жизни издавна побуждали людей скать различные пути продления жизни. Некоторые из этих путей обещали человеку даже большее,ч емт о,о ч емм огп омышлятьо н — обещали бессмертие. Истории драматических этих поисков посвящена глава, которой открывается эта книга. Но только ли скорлупой знакомой нам жизни ограничено бытие человека?И лио ноп ростираетсяд альше,в и ныеп ределы, лежащие за гранью области, доступной нашим органам чувств? Об этом вся остальная книга.

             В ПОИCKAX ВЕЧНОЙ ЖИЗНИ

            Весенний месяц нишан, во второй день новой луны, царь царей, повелитель Вселенной, властелин всех персов Ксеркс подделал устроить смотр своему великому войску.

             Когда быстроногие гонцы разнесли эту весть по всем городам и крепостям, где стояли гарнизоны непобедимого персидского войска, многие возликовали, но еще больше было тех кто опечалился.

            Те, кто возликовал, думали о будущих великих наградах и почестях для отличившихся, которые сопровождали обычно такие смотры. Те же, кто опечалился, вспоминали страшные казни, которым предавали провинившихся — тех, кому не посчастливилось: либо лопалась подпруга, либо держал неровно копье, либо конь сбивался вдруг с мерной рыси. Но и те, кто опечалился, старались сохранить на лице веселость, дабы не искушать судьбу и не стать легкой добычей вездесущих доносчитсов.

             И вот настал день, которого нетерпеливо ждали и еще больше боялись столь многие. Великое войско собралось у подножия холма, на котором белел огромный шатер царя, и, когда царь царей Ксеркс вышел из шатра, медный грохот сотряс небо и землю. По сравнению с ним, с этим грохотом, гром, что приносили тучи, шум бурного моря были как шепот, как дуновение ветерка.

             Это тысячи воинов ударили своими мечами о медные кованые щиты. Начальник войска, стоявший чуть позади, по правую руку царя, заметил, как тень удовольствия пробежала по лицу повелителя, и это был знак милости. Когда же по мановению царской руки великое войско пришло в движение, показалось, что пришла в движение вся земля — от одного края неба до другого, потому что для тех, кто стоял на холме, не было ни лучника, ни конника, ни щитоносца — была только сверкающая оружием подвижная человеческая масса, и не было такой преграды, такой крепости, страны или войска, которых эта масса не сломала бы и не могла сокрушить. Поэтому гордость и радость, что они причастны такой силе, наполнила сердца людей, стоявших на холме по правую и левую руку царя царей. Но им не было видно лица Ксеркса. Когда же ему угодно было повернуть к ним свое лицо, они увидели, что повелитель плачет. И души их охватил ужас. Царь же сказал — и сказал голосом простого человека, а не царя: — Воистину мне печально подумать о краткости человеческой жизни. Через каких-ниоудь сто лет ни одного, ни единого человека из всех них не будет среди живых… И сказав это, царь, не глядя ни на кого, удалился в шатер. А придворные не знали, что им говорить и что делать. Войско же все шло, и земля колыхалась от одного края небес до другого, и казалось, этому не будет конца. Царь царей, повелитель персов так и не вышел больше в тот день из шатра. На этот раз после смотра не было ни наград, ни казней… Так, или примерно так, повествует греческий историк Геродот. Произошло это в весенний месяц нишан, во второй день молодой луны, две с половиной тысячи лет назад. 

1.ИСТОЧНИК ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ

Человеку всегда казалось, что природа поступила несправедливо, отведя ему столь краткое существование и обрекая его смерти. Задолго до великого Ксеркса жители древнего Шумера, обитавшие на, болотистых берегах Тигра и Евфрата, мучительно размышляли об этом. Почему боги, давшие человеку разум, не наделили его бессмертием? С глиняных табличек, испещренных клинописными знаками, сквозь темные туннели пяти тысячелетий доносится до нас полный недоумения и скорби голос:

             Как же смолчу я, как успокоюсь? Друг мой любимый стал землею, Эикиду, друг мой любимый, стал землею! Так же, как он, и м ие лягу ль, Чтоб ие встать во веки веков? Но никогда человек не стал бы тем, что он есть, если бы ограничился лишь причитаниями. Вот почему Гильгамеш, герой первого в мире эпоса, отправляется в опасный путь за далекое море, чтобы добыть там "цветок как терн", дарующий молодость и отодвигающий смерть. Проходили годы и тысячелетия, менялись представления о добре и зле, умирали боги и рождались новые, но неистребимой оставалась эта мечта, эта вера, что сть путь, единственный среди множества, ведущий бессмертию. И, к чести человечества, всегда находились безумцы, искавшие этот путь. Кто скажет, сколько было их — безвестных и безымянных, рискнувших отправиться по следам Гильгамеша и не дошедших до цели, сбившихся с дороги и погибших на ложных тропах? Эпос о Гильгамеше говорит о цветке, несущем бессмертие. "Махабхарата", эпос Древней Индии, упоминает о соке какого-то дерева, продлевающем жизнь человека до 10 000 лет. Древнегреческие историки Мегасфен и Страбон тоже упоминают об этом. А Элиан, римский автор, живший во II — 111веках, рассказывает о деревьях, плоды которых способны якобы возвращать утраченную молодость. Другие древние тексты упорно говорят о какой-то "воде вечной жизни". Традиция эта существовала и у африканских народов, и у народов Америки, и у славян в форме преданий о "живой воде". Русские былины помещают источник живой воды на острове Буяне, который стоит посреди океана. Жители же океанских росторов искали источник воды, дающей вечную жизнь, в краях, лежащих за "много дней пути". Точно так же если жители соседних с Китаем стран помещали такой источник живой воды в Китае, то сами китайцы, следуя той же логике, отправлялись на поиски ее куда годно, но только как можно дальше, за пределы своей страны, Одну из таких экспедиций связывают с именем китайского императора Цинь Шихуанди (259 — 210 rr. до н.э.) .

             Это был император, который объединил страну и начал строительство Великой Китайской стены. Стена оградила страну от кочевников, а императора — от военных тревог, столь тяготивших его предшественников. Но на              смену одним заботам всегда приходят другие. 0 том, чем был озабочен император, другие правители не смели даже помышлять: Цинь Шихуанди решил жить вечно. И он не жалел ни времени, ни усилий, чтобы найти путь, который привел бы его к этой цели. …Никто посторонний не мог попасть в Запретный город, где находилась резиденция императора. Любопытных, осмелившихся подойти к воротам слишком близко, стража зарубала на месте. Даже птиц, неосторожно пытавшихся перелететь через канал к императорской резиденции, лучники сбивали на лету длинными красными стрелами. та мера была не лишней — злой дух или оборотень мог принять облик птицы, чтобы приблизиться к особе императора и причинить ему вред. Считалось, что злые духи могут перед игаться только прямо или сворачивать под прямым углом. Потому-то все подъезды к Запретному городу, все переходы во дворце и тропинки в императорском парке были проложеиы так, что нигде не ° было прямых линий. Изогнутыми были даже края дворцовой крьппи, чтобы злые духи не могли продвигаться вдоль них. Но, несмотря на все эти меры и все запреты, была одна страшная гостья, которую не могло остановить ничто. И император каждый день и каждый час помнил о ней. Напрасно Цинь Шихуанди беседовал об этом с самыми умными людьми своего государства. Они были искушены в достижении и удержании власти, в ведении войны или сборе налогов, но ни один из них не мог сказать своему повелителю, как преодолеть природу и избежать смерти. Тоща император уединился в дальних покоях своего дворца и стал беседовать с теми, кого давно не было среди живых, ища ответа в древних книгах и манускриптах. "Говорят, — писал один древний автор, — что посреди Восточного моря есть три необыкновенных острова. Они не так далеки от мест, обитаемых людьми, но, к сожалению, едва кто-нибудь ытается пристать к ним, как поднимается ветер, который относит лодку далеко прочь. Если говорят правду, то в древние времена были люди, которым удавалось достичь этих островов, На этих островах живут бессмертные и есть состав, который оберегает от смерти. Все живое там, даже птицы и животные, белого цвета". На одном из этих островов, утверждало предание, бьет источник вина цвета нефрита. Выпивший этого вина обретет бессмертие. Когда Цинь Шихуанди окончил чтение, он понял, что это знак судьбы. С того же дня по императорскому  приказу было начато строительство двух десятков больших кораблей, на которых можно было рискнуть выйти в море. Но никто, ни один подданный, ни один приближенный или министр императора, не знал о цели, ради которой сооружалась эта небывалая флотилия. Однако чем дальше продвигалось строительство, тем большее сомнение охватывало императора. Может ли он оставить дворец и Запретный город, не рискуя потерять империю?

             Едва флотилия под парусами из желтого шелка — знаком, что на одном из кораблей находится сам император, — скроется за горизонтом, как в столице вспыхнет мятеж. А из отдаленных провинций к Запретному городу двинутся несметные полчища претендентов, спешащих скорее занять опустевший на время престол. Император знал, что будет именно так, и это заставляло его искать все новые и новые поводы, чтобы оттянуть завершение строительства. То Сму не нравилось помещение для свиты, и плотникам приходилось перестраивать все заново.

             То драконы, украсившие носовую часть кораблей, оказывались не такими, какими представлял их себе император, и он велел казнить резчиков по дереву. Но все равно строительство продолжалось, и рано или поздно должен был наступить день, когда императору нужно было принять решение. Поэтому так кстати оказалось это прошение, почтительно переданное ему главным смотрителем канцелярии, когда строительство близилось уже к концу. Подданный, некий неизвестный императору человек по имени Cу Ше, припадал к высоким стопам своего повелителя. "Мы умоляем, — писал он, — чтобы нам разрешили, пройдя должное очищение, отправиться с юношами и девушками на поиски островов бессмертия". Император убедился, что судьба еще раз услышала его мысли. В предназначенный день все двадцать кораблей были спущены на воду. Под светлые звуки флейт, очищающих от дурного глаза и злых мыслей, гребцы взялись за весла, и флотилия, неся три тысячи юношей и девушек, а также большое число различных работников, слуг и мастеровых, направилась в сторону Восточного моря. Минули долгие дни, недели, наконец, месяцы. От Су Ше не поступало никаких вестей. Многие часы император проводил на берегу, всматриваясь в неясный горизонт. Но корабли так и не вернулись. "Су Ше отправился в плавание,- писал о финале этой экспедиции китайский историк, — он открыл земли, замечательные своим миролюбием и плодородием. Там он поселился. стал королем и не вернулся обратно".

             Когда стало ясно, что Су Ше и его люди не возвратятся, император стал искать других путей к бессмертию.

             По всей стране его гонцы разыскивали людей, причастных к знаниям древних, высшей мудрости и магии. Особенно благоволил он к даосским монахам' — кому, как не им, должна быть открыта эта тайна! Император имел основания думать так. В Древнем Китае многие полагали, что даосские монахи ревниво хранят тайну неких "пилюль бессмертия", могущих якобы неограниченно продлевать жизнь человека. Тексты, упоминающие об этом, дошли и до наших дней. Но ни один не сообщает о составе пилюль. Лишь в одном источнике глухо говорится, что в состав их помимо прочего входят "восемь драгоценных компонентов". Долог и сложен был путь изготовления "пилюль бессмертия": "Солнце, луна и звезды должны семь раз завершить свой круг, и четыре времени года должны вернуться девять раз. Ты должен промывать состав, пока он не станет белым, и сбивать, пока он не превратится в красный, — тогда ты получишь эликсир, который дарует тебе жизнь продолжительностью в десять тысяч эпох".

             По приказу Цинь Шихуанди в глубине дворца были отведены апартаменты, в которых поселились странные, молчаливые люди. Они должны были изготовлять для императора одним им ведомые составы и тайные снадобья. Каждому, самому последнему подданному было известно, что император повелел самым мудрым людям сделать ак, чтобы он жил вечно. В империи не было человека, который не знал бы, что воля их повелителя священна. А чтобы ни у кого из подданных — от пастуха до высшего сановника — не зарождалось сомнения в справедливости этой мысли, Цинь Шихуанди все долгие годы своего царствования безжалостно предавал казни тех, кто думал иначе. Вот почему, когда в предначертанный час император все-таки умер, подданные его и царедворцы оказались перед нелегкой дилеммой: что считать более важным — священную ли волю императора, пожелавшего жить вечно, или малозначительный факт, который был у них перед глазами. Впрочем, колебания были недолгими.

             Императора решено было считать живым. Его тело водрузили на трон, и оттуда, из-за ширмы, он многие дни давал безмолвные аудиенции сановникам, наместникам провинций и дипломатам. Все такой же безмолвный и

             неподвижный, восседая на троне, император совершил путешествие по стране, и лишь на исходе месяца, преодолевая страх и сомнения, приближенные решились предать земле то, что было некогда их императором. Так повествуют хроники. Ни Цинь Шихуанди, ни посланная им экспедиция так и не нашли воду вечной жизни. Позднее, в последующие века, путешественников из Поднебесной империи, занятых поисками источника вечной жизни, нередко можно было увидеть в других странах. Особенно упорно искали они в Индии. Минули столетия, и здесь пути их незримо пересеклись с путями иезуитов и католических миссионеров.

             Один из таких миссионеров-путешественников в своем письме из Индии в 1291 году горестно сетовал на то, что его многолетние поиски оказались тщетными. Кстати, в то время мнения богословов о том, где находится источник живой воды, расходились: одни были склонны считать, что следует продолжить поиски в Индии, другие, ссылаясь на туманные места Священного писания и недомолвки древних авторов, называли Цейлон, третьи — Эфиопию. Но когда адмирал его величества Христофор Колумб открыл за океаном новые, неведомые земли, надежды на бессмертие вслед за конкистадорами и купцами переместились на Запад. Итальянский гуманист Педро Мартир, живший в те годы и лично знавший великого мореплавателя, писал папе Льву Х: "К северу от Эспаньолы между прочими островами есть один остров на расстоянии трехсот двадцати миль от нее, как говорят те, которые отыскали его. На острове бьет неиссякаемый ключ проточной воды такого чудесного свойства, что старик, который станет пить ее, соблюдая притом пределенную диету, через некоторое время превратится в юношу. Я умоляю, Ваше святейшество, не подумайте, чтобы я говорил это из легкомыслия или наобум; этот слух действительно утвердился при дворе как несомненная истина, и не только простой народ, но и многие из тех, которые стоят выше толпы по своему уму или богатству, тоже верят ему". Надо ли удивляться, что в числе веривших в существование источника вечной жизни оказался и знатный кастильский идальго Хуан Понсе де Леон? Ему было уже за пятьдесят, когда от живших на Пуэрто-Рико стариков индейцев он узнал о какой-то стране, расположенной на севере, где есть источник, дарующий вечную молодость.

             Рассказывали, что за несколько лет до этого многие индейцы с острова Куба отправились на ее поиски и ни один из них не вернулся. Нужны ли другие свидетельства того, что им удалось найти эту страну?! Другие индейцы возражали: стоит ли пускаться в такой далекий путь, когда среди Багамских островов тоже есть остров, где бьет точно такой же источник молодости и вечной жизни. Понсе де Леон был не единственным испанцем, слышавшим эти рассказы. Но он оказался единственным, кто решился на свой страх и риск снарядить экспедицию на поиски острова. Конечно, если бы слухи касались золота, немедленно нашлись бы и средства, и корабли, и толпа добровольцев не заставила бы себя ждать. Но речь шла не о богатстве, а всего-навсего о бессмертии. Правда,' сам Понсе де Леон был уже в том возрасте, когда люди начинают понимать относительную ценность золота и абсолютную — жизни. Поэтому-то, вложив все свои средства в покупку трех бригов, Понсе де Леон набирает экипаж и на рассвете 3 марта 1512 года под пушечную пальбу приказывает поднять якоря. Солнце ярко светит, предвещая удачу, утренний ветер надувает паруса, и флотилия отправляется в путь. Сколько таких кораблей снаряжалось в те годы на поиски новых земель, пряностей или золота! Но эти были отмечены особым знаком. Того, кто вел их, звали не слова, не власть и не богатство. Вечная жизнь и вечная молодость — вот чего искал он. И долго, пока корабли не обратились в три точки на горизонте, на берегу стояла толпа и смотрела им вслед. Погода и удача благоприятствовали плаванию, и вскоре вдали показались зеленые острова Багамского архипелага. Каждый из них изобиловал тихими бухтами и протоками, удобными для стоянки кораблей. И каждый мог оказаться именно тем, который они искали. По утрам с кораблей спускались шлюпки и, рассекая синюю гладь лагуны, направлялись к берегу. Оставшиеся на борту завидовали тем, кому выпала в этот день более счастливая участь. Но никтр не ждал их возвращения с таким нетерпением, как сам капитан. По вечерам шлюпки подплывали к кораблю, на котором он находился, и с тихим стуком — дерево о дерево — замирали у просмоленного борта. Боцман Кривой Хуан принимал добычу — медные фляги, фляжки, бутылки и флаконы, наполненные водой из всех источников, которые только удавалось найти на острове. Долго, после того как команда отходила ко сну, а дежурные заступали на ночную вахту, в каюте капитана

             продолжал гореть фонарь. Масло потрескивало в фитиле, и тогда красноватые блики вздрагивали на медных флягах, отполированных до блеска в грубых матросских карманах. Понсе де Леон выстраивал их на столе перед собой и не спеша пробовал содержимое каждой фляги. Говорили, что достаточно всего пары глотков, что преображение начинается мгновенно. Наутро другие моряки, те, на кого указал жребий, разбирали пустые фляги и по еньковым лестницам спускались за борт в качающиеся шлюпки. И пока капитан в нетерпении поглядывал на солнце, снова ожидая наступления вечера, матросы, забившись под тент, в который раз пересказывали друг другу все, что им довелось услышать от тех, кто сходил на берег. Если и есть рай на земле, то он должен быть здесь, на этих островах.

             Леса здесь полны дичи, а тихие речушки — рыбы, которую можно ловить руками прямо у берега. Но главное, это была земля — плодородная, изобилующая плодами и, что самое удивительное, фактически ничья. Потому что нельзя же было принимать всерьез пугливых индейцев, которые разбегались, едва заслышав приближение испанцев. 0 такой земле, о таком крае могли ли мечтать они, родившиеся среди каменистых полей Андалусии или выжженных солнцем равнин Кастилии?! Кривой Хуан не вмешивался в зти разговоры. Ироходя мимо, он да:ке не прислушивался к ним. Но не потому, что не знал о них или не догадывался о неизбежном развитии событий, которые, он знал, последуют за всем этим. И снова далеко за полночь в капитанской каюте горел свет. И опять, после того как команда отошла ко сну, из кубрика долго доносились приглушенные голоса.

             Как ни тихо ступал Кривой Хуан, всякий раз, когда он проходил мимо, голоса стихали. Но Хуан только усмехался в темноте. Завтра утром, как всегда, он будет знать все. Не для того семнадцать лет плавает он по морям и трижды избежал виселицы, чтобы не научиться видеть, что происходйт у него под носом. И еще один урок вынес Хуан из того, что он видел и чего хватило бы, пожалуй, на десяток других жизней, — никогда не спешить и не примыкать ни к той, ни к другой стороне до той самой минуты, последней минуты, когда весы судьбы придут в движение. И только тогда он, Кривой Хуан, на миг раньше всех остальных должен понять, что угодно судьбе. И тогда, как бывало уже не раз, он выхватит пистолеты и первым закричит: "Ура капитану!" или "Капитана на рея!" Но всякий раз — именно то, что нужно, чтобы оказаться с победителями.

             Верный себе, Кривой Хуан не спешил и на этот раз, хотя все вроде бы было ясно и участь безумного идальго была, казалось, предрешена. Так продвигались они от острова к острову, и никто не роптал, потому что всякий раз новый остров оказывался еще прекраснее того, который пришлось покинуть.

             Но неизбежные события, которые предвидел Хуан, должны были вот-вот разразиться, когда произошел пизод, который смешал все карты. Вечером, когда капитан, как всегда, удалился в каюту со своими флягами, Кривой Хуан не досчитался одной фляги. Кто-то, взойдя на борт, не отдал ее, как обычно, а оставил себе. Почему? Капитан едва ли заметит это.

             Хуан был единственным на корабле, кто знал. Это давало ему лишнюю карту в игре, и с нее-то он и решил пойти. Тот, кто не отдал своей фляги, вообще-то рисковал немногим. Но неужели он думал, то, если это станет известным, Кривой Хуан не разгадает, кто сделал это?

             Уже на другое утро Хуан знал — кто. Для этого достаточно было из тех, кто был на берегу, вычесть тех, кто пришел, чтобы взять фляги. Родриго, по прозвищу Лисенок, был тем, кто оказался в остатке. И снова Хуан не стал торопить обытия. Он лишь постарался, чтобы в этот день Лисенок получил работу у задней кормы, на юте, подальше от остальных. Перематывать канаты не очень-то простой труд, особенно когда солнце стоит прямо над головой и нет от него защиты.. Хуан терпеливо дождался, когда тень от мачты стала короткой, как мысль глупца, и только после этого не спеша двинулся в сторону юта. Лисенок не сразу заметил боцмана, а заметив, еще проворнее стал перематывать толстый смоленый канат. Хуан подошел совсем близко, так, что между ним и матросом почти не оставалось пространства. Хуан знал, что делает.

             — Жарко, малыш? Только теперь Лисенок рискнул разогнуться.

             — Жарко? — Хуан изобразил на лице улыбку, которая могла показаться искренней только последнему идиоту. — Может, найдется глоток воды? — И он протянул руку к фляге, что висела у Чисенка на поясе, протянул левую руку, именно левую. Он еще продолжал улыбаться, когда тело его едва успело метнуться в сторону, уклоняясь от удара. В то же мгновение правая рука его, тоже словно сама по себе, помимо его воли, взметнулась вверх, и выбитый нож глубоко вошел в доски палубы. Но недаром Лисенок был

             моложе его. В следующий миг он опередил боцмана. Раздался только всплеск за бортом, и Лисенок, делая широкие взмахи, уже быстро плыл к берегу. Берег, однако, был не близко, и Хуан знал, что долго так плыть Лисенок не сможет. Он успел подумать это в какую-то долю секунды и в ту же долю секунды порадовался, что заставил его работать все утро — теперь из него уже не тот пловец. А еще через долю секунды голос Хуана гремел уже на палубе, и в шлюпку за бортом один за другим скатывались матросы. 0 фляжке Хуан решил пока не говорить ничего, пусть сначала его поймают.

             — Этег негодный пытался убить меня, — торопливо пояснил он, но капитан только сжал тонкие губы и ничего не ответил. Хуан понимал, почему: он совершил дерзость, обратившись первым, до того как старший заговорил с ним. За нападение на боцмана Лисенку были обеспечены кандалы и работа на галерах. Он знал это и плыл изо всех сил. Но расстояние между шлюпкой и пловцом все сокращалось. Впрочем, еще быстрее сокращалось расстояние между пловцом и желтой полоской песка там, где начинался берег. Понсе де Леон сдвинул капитанскую треуголку на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. Теперь стало видно, что шлюпка действительно отстает, гребцы в ней совсем перестали работать веслами. Скосив глаза, Хуан увидел, как сердито дернулись тонкие кастильские усики капитана. Конечно, он идальго и знатный господин, но ребят, что плавают с ним, он не понимает. Совсем не понимает. И Хуан позволил себе заметить почтительно: — Господин капитан, он не уйдет. Ребята просто играют с ним. Им хочется поиграть. Но капитан даже не взглянул на него: он опять совершил дерзость. А матросы и вправду "играли" с беглецом. Когда он, казалось, должен был вот-вот достигнуть берега, вдруг замелькали весла, шлюпка рванулась с места и через инуту оказалась между Лисенком и полосой прибоя. Затем она снова застыла, чуть заметно удаляясь от берега и загоняя Лисенка в открытое море. 0н, видно, понял это и теперь едва взмахивал руками, только чтобы держаться на воде. Но шлюпка двигалась все быстрее, и ему приходилось торопиться, чтобы не дать расстоянию сократиться. Потом, казалось, шлюпка снова отстала, и Лисенку удалось, обогнув ее, направиться к берегу. Так повторялось несколько раз, но даже с корабля видно было, что беглец уже выбился из сил и долго ему не продержаться.

             Когда же на шлюпке попытались повторить эту забаву еще раз, он стал тонуть. Теперь гребцы налегли на весла изо всех сил, но, когда шлюпка почти настигла его, Лисенок вынырнул в последний раз, рука его поднялась вдруг из воды, и он швырнул что-то блеснувшее на солнце прочь от себя. Через секунду лодка была уже над тем местом, где только что был Лисенок, но больше он не появился. Капитан вопросительно повернулся к Хуану. Теперь тот должен был заговорить либо развести руками. Хуан заговорил и тем выбрал свою судьбу.

             — Господин капитан, этот матрос утаил вчера вечером свою флягу. Сегодня, когда я потребовал ее… Кривой Хуан никогда не видел, чтобы человек мог сразу так побледнеть.

             — Шлюпку, — разжал пересохшие губы идальго. Шлюпок на корабле больше не оказалось. Был только двухместный ботик, и Хуан сам сел на весла. Когда они достигли наконец шлюпки с ожидавшими их матросами, все вразнобой стали указывать место, куда Лисенок швырнул свою фляжку.

             — Пятьдесят реалов тому, кто найдет ее. Нужно было родиться богатым и иметь за спиной вереницу богатых предков, чтобы произнести это так, как это было сказано.

             — Пятьдесят реалов? — как эхо, переспросил Хуан.

             Это было состояние. Хуан пожалел, что он не простой матрос и не может нырнуть сейчас воду вслед за другими. Таких денег за всю жизнь ему не доводилось не то что держать в руках, но и видеть. Фляжку все-таки нашли. Тот, кому удалось это, высоко поднял ее над головой и закричал, чтобы увидел капитан и другие не отняли у него находку. Хуан только мгновение держал фляжку в руках, перед тем как передать ее капитану, но этого было достаточно, чтобы он понял, что в ней. А поняв, испугался, что капитан догадается, что он — знает. Эго открытие так его потрясло, что руки плохо слушались его, и он едва догреб до корабля. Но капитан ничего не заметил.

             Капитану было не до него. В этот вечер глухие толки в матросском кубрике продолжались дольше обычного. На двух других кораблях, Хуан знал, было то же самое. А когда на рассвете капитан приказал вдруг поднять паруса и сниматься с якоря, на всех трех кораблях вспыхнул бунт. Команда не желала плыть дальше. Они обоснуются здесь, на этих землях, они будут разводить виноград и оливы, выращивать пшеницу — каждый здесь станет знатным сеньором. Пусть, кто хочет, плывет с этим безумным идальго, только не они, не они! Кривой Хуан знал, что он останется с ними. Но только не для того, чтобы собирать здесь урожаи или разводить овец. Он займется здесь другим делом — и чем позже остальные узнают об этом, тем лучше. В то мгновение, когда он взял вынутую из воды флягу, его рука не могла ошибиться. Вода не могла бы весить столько — во фляге было золото! И еще одно понимал и знал Хуан, то, чего недодумали, не успели понять остальные: если они остаются здесь, им не нужны свидетели. Он почувствовал, что близится то мгновение, когда весы судьбы дрогнут и придут в движение. У этих людей не было предводителя, через минуту он станет им. И тогда, перекрывая весь гомон и крики, что неслись с палуб трех сошедшихся вместе бригов, он закричал так, как кричал только свои команды о время шторма: — Капитана на рею! Сначала все смолкли, но тут же несколько голосов подхватили: — На рею! Капитана на рею! И уже все закричали, заревели, заблеяли: — Капитана на рею! Потому что все знали: после этих слов пути назад нет. А это означало конец всем сомнениям и колебаниям.

             Кто-то торопливо тащил веревку, прилаживая на ходу петлю, кто-то втаскивал уже на бочонок капитана в разорванном и измятом камзоле. Теперь все решали мгновения. Если капитана успеют вздернуть до того, как кто-то заколеблется, раздается хотя бы один голос против, тогда дело сделано и он, Хуан, сможет поздравить себя.

             Замешкайся тот, с веревкой, может, так бы все и произошло. Но капитан вдруг поднял руку. И тут же все смолкли. "Значит, и сейчас, и под петлей, он все равно оставался для них капитаном", — успел подумать Хуан.

             И еще: "Нельзя давать ему говорить". Но капитан уже заговорил. И по тому, как спокойно и властно звучал его голос, Хуан понял, что проиграл.

             — Пусть тот, кто хочет ковыряться в земле, остается здесь, — говорил капитан. — Значит, он не заслуживает ничего лучшего, ничего другого.

             — На рею, — попробовал крикнуть Хуан, но все зашикали на него, и он прикусил язык.

             — Матросы, я, Понсе де Леон, сделаю так, что прежние ваши хозяева, все, у кого вы служили, будут кланяться вам в пояс, валяться у вас в ногах. В мире не будет людей богаче, чем вы. Пусть принесут флягу, что у меня в каюте…

             — Смотрите, — он поднял флягу над головой, — это золото. Я пренебрег им… И со своего возвышения он стал швырять мелкие самородки под ноги стоявшим на палубе.

             — Я бросаю его потому, что придет день, когда вы так же бросите его как ненужное. За каждый глоток воды, возвращающей молодость, вам будут платить больше золота, чем смогут вместить ваши карманы. Матросы… Кривой Хуан сделал было легкое движение, чтобы пробраться к трапу, но несколько рук уже цепко держали его.

             — Ура капитану! — закричал кто-то. — Ура! — подхватили остальные. Через несколько минут Хуан был уже в колодках внизу, в глухом и сыром трюме. Потянулись дни, которые были неотличимы для него от ночи. Он ни а что уже не надеялся, ничего не ждал. Он не заходился уже от ярости, когда очередной матрос, принося пищу, старался поставить ее так, чтобы он не мог достать до нее. Или нарочно старался расплескать те полкружки воды, что полагались ему на день. Иногда он размышлял о том, к чему приговорит его королевский алькальд — к виселице ли к галере. Но и это почему-то не очень волновало его, будто то, что произошло, случилось не с ним, а с кем-то другим, чья судьба была ему вообще-то достаточно безразлична. Поэтому, когда в один из дней (или ночей) люк трюма поднялся и за ним пришли, Хуан не мог знать, что это значит. Он не мог знать, что минули долгие недели бесплодных поисков. Что теперь, гонимый нетерпением, капитан сам спускался на берег и обходил все, какие только удавалось найти, источники. Загипнотизированный его верой экипаж истово прочесывал остров за островом, и каждая неудача лишь укрепляла всех и надежде: если не сегодня, то, значит, завтра. Но капитан знал теперь цену этой преданности и этой вере. Самое безопасное, полагал он, поскорее избавиться от зачинщиков, не дожидаясь возвращения в Пуэрто-Рико. Несколько еловек он высадил уже на попавшихся по пути островах. Сегодня была очередь Хуана. Матросы вытащили его из лодки и швырнули на гальку возле прибоя. Потом, когда лодка уже отплыла, они вспомнили, что не оставили ему ящик с провизией и пару ножей, как приказывал капитан. Грести обратно им не хотелось, и они попросту бросили свой груз в море.

             Но, несмотря на все это, Кривой Хуан выжил. И не только выжил, но и пережил знатного идальго, владельца трех больших кораблей Понсе де Леона. Корабли между тем продолжали свой путь, и однажды на рассвете им открылся цветущий остров, с которым не мог сравниться ни один виденный ими ранее. Это было в Вербное воскресенье ("Паскуа флорида"), и капитан назвал землю, которую принял за остров, Флоридой. Но сколь мирной и прекрасной казалась эта земля, прорезанная сотней небольших ручейков и речек, столь же воинственны и непримиримы оказались обитавшие здесь индейцы. Им было мало дела до того, какими побуждениями руководствовались пришельцы и чего искали.

             Они встретили белых чужеземцев, как привыкли встречать врагов, посягавших на их охотничьи угодья и хижины.

             В одной из стычек среди раненых оказался и сам капитан…

             Много других приключений и бедствий постигло испанцев за то время, как корабли продолжали свой долгий путь. В конце концов, борясь с враждебными пассатами, они возвратились в порт, который покинули много месяцев назад. Понсе де Леон не без выгоды продал свои корабли и вернулся в Испанию. В Мадриде уже знали о мужественной попытке идальго отыскать воду вечной жизни. Едва он прибыл и успел расположиться в гостинице, как явился гонец, требуя его во дворец короля. С любопытством смотрел король на человека, которому вообще-то могло и повезти. И тогда, стоя здесь, он держал бы привезенный для своего короля флакон с водой вечной жизни. И он, король Испании Фердинанд Арагонский, стал бы первым (а может, и единственным) из христианских королей, живущим вечно. Во всяком случае, это не вина идальго, что на этот раз ему не повезло. Король благосклонно выслушал историю Понсе де Леона и оказал ему знаки своей милости и внимания. Почтительно удаляясь с аудиенции, Поясе де Леон был уже не тем, кем был он, вступая под высокие своды зала. Мановением королевской руки он стал "его превосходительством", губернатором открытого им "острова Флорида"… В своих тайных надеждах на бессмертие король Испании был не одинок среди других монархов. Неужели владыка, будучи неподобен остальным людям во всем, мог оказаться приравнен к ним хотя бы и перед лицом смерти?

Китайский император Цинь Шихуанди был, наверное, первым, кто попытался восстать против неумолимого закона бытия. Истории известны и другие правители, которые, каждый по-своему, пытались провозгласить свое бессмертие. Западноримские императоры-соправители Аркадий и Гонорий (395 — 408) обнародовали эдикт, возвращавший, что с этого момента подданные, обращаясь к ним, должны говорить уже на "ваше величество", а "ваше вечность". Основным аргументом при этом был следующий: "Те, кто осмелится отрицать божественную сущность наших личностей, будут лишены должностей, и имущество их будет конфисковано". Для подданных довод этот был, естественно, весьма убедителен. Но не для природы. Точно так же в свое время были искренне уверены в бессмертной сущности императора Августа его подданные.

             А еще раньше почитали бессмертным Александра Македонского народы захваченных им стран. И разве не насмешка судьбы: туземцы, жившие в окрестностях того самого Пуэрто-Рико, откуда отважный идальго Понсе де Леон отправился на поиски бессмертия, сами были убеждены, что завоевавшие их испанцы — бессмертны! Именно поэтому гордые индейцы сносили все притеснения и произвол, которые чинили конкистадоры. И действительно, разве можно представить себе предприятие более бессмысленное и безнадежное, чем восстание против бессмертных? Как часто бывает, "открытие" началось с сомнения.

             Нашелся местный вождь, который усомнился в том, что жестокие белые боги не знают смерти. Для того чтобы проверить это, решено было провести довольно смелый эксперимент. Узнав, что некий молодой испанец собирается проследовать через его владения, вождь приставил к нему почетный эскорт, которому дал соответствующие наставления. Следуя им, индейцы, когда переходили реку, уронили носилки и держали испанца под водой, пока тот не перестал вырываться. Затем они вытащили его на берег и на всякий случай долго и витиевато извинялись перед "белым богом", что посмели нечаянно уронить его.

             Но тот не шевелился и не принимал их извинений. Чтобы убедиться, что это не хитрость и не притворство, индейцы несколько дней не спускали глаз с тела, то наблюдая за ним исподтишка из высокой травы, то вновь приближаясь и в которой раз повторяя свои извинения…

             После этого индейцы убедились, что их завоеватели — такие же смертные, как и они ами. А убедившись, в один день и час подняли восстание по всему острову, истребив и изгнав испанцев всех до единого. Правда, ненадолго. Что же касается Понсе де Леона, то он — человек, искавший бессмертня, — в. конце концов умер от раны, некогда полученной им на Флориде. "Таким-то образом, — назидательно замечает автор старинной испанской хроники, — судьба разрушает планы человеческие: открытие, которым Понсе надеялся продлить свою жизнь, послужило сокращению ее". Кривого Хуана через несколько лет снял с острова случайно проходивший мимо бриг. Истории, которую он поведал, никто не поверил. Но имя Понсе де Леона в то время было известно, то, что Хуан плавал с ним, вызвало интерес у нескольких весьма пожилых (и столь же богатых) испанцев. Несколько лет Кривой Хуан служил кем-то вроде проводника при экспедициях, организованных ими. Но беда Хуана заключалась в том, что он не был наделен фантазией. Поэтому сведения, которыми обладал он, о том, где следует искать воду вечной жизни, быстро истощились. А вскоре за тем и сам он затерялся где-то в приморских харчевнях и тавернах Нового Света.

             Так же безвозвратно затерялись в прошлом имена и судьбы многих других, кто подобно Хуану или его безрассудному капитану отправлялся на поиски воды вечной молодости. Но так ли безумны были эти поиски?

 

А. Горбовский  

__________________________________
________________________________________________________



« »

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments