Skip to content

20.07.2016

Философ — возмутитель умов утверждает, что человек и машина станут единым целым

Chechvy_V_S_md

Интервью с философом Петером Слотердайком
Язык современной гуманитаристики или язык завтрашнего дня? О техноцивилизации на языке «энергий»
От редакции: Петер Слотердайк — один из самых обсуждаемых мыслителей и теоретиков медиа в Германии. Он осмелился поставить под сомнение традиционные философские дихотомии тела и души, субъекта и объекта, культуры и природы. Его лекция 1999 года «Правила для человеческого зоопарка», в которой он утверждает, что генная инженерия есть продолжение борьбы человечества за самосозидание, вызвала бурю эмоций в стране, печально прославившейся нацистской евгеникой. В то же самое время он — автор заключения, что «окультуривание человека провалилось», так как варварский потенциал цивилизации только растет. Среди его основополагающих трудов «Критика цинического разума» и трилогия «Сферы».

На недавнем симпозиуме Центра философии и культуры Института Бегргрюена, проходившем в школе теологии Сент-Джонс Кембриджского университета и посвященном человечеству и технологии, издание “WordPost” обсудило со Слотердайком исчезновение границ между человеком и технологией, «облако», «сингулярность» и идентичность в эпоху глобализации.

— Уже несколько лет вы утверждаете, что по мере того как человеческий вид сплавляется в единое целое со своими технологическими протезами, возникает новый тип существа — «антропотехнология». В такого рода новом существе человек и машина становятся единой интегрированной оперативной системой, связанной информацией.

Спустя годы наше сознание разрастается до переделов облака, а облако расширяется до нашего сознания; кроме того, мы научились читать, писать и редактировать генетический код, дающий нам знание, необходимое для целенаправленной корректировки тысячелетий эволюции.

Как ваше понятие «антропотехнологии» отличается или же перекликается с понятием «сингулярности» футуриста и сторонника искусственного интеллекта Рэя Курцвейла? Курцвейлу видится не только эпистемический разрыв с прошлым, но и новая фаза эволюции, простирающаяся за пределы сознания к бытию и биологии.

— Понятие «антропотехники» зиждется на гипотезе о том, что нынешняя психофизическая и социальная конституция вида Homo sapiens — обратите внимание на эволюционистский акцент этой классификации — существенным образом основана на аутогенных эффектах. В этом контексте «аутогенный» означает «вызванный отражением действий субъекта на нем самом». Человеческое существо — особенно в так называемых «развитых цивилизациях» — это животное, формирующее себя в свое собственное домашнее животное. В то время как эволюция означает адаптацию к естественной среде, доместикация с самого начала означает адаптацию к искусственному.

То, что мы называем «цивилизациями» в моральном и культурно-теоретическом смысле, из перспективы биологической антропологии (которая имеет дело с различением животное/человек) выглядит как результат длинной последовательности автодоместикаций. За десятки тысяч лет до того, как греческий оракул смог написать лозунг «Познай самого себя» на своих стенах — месте встречи с истиной, великие матери, вожди и колдуны обращались к себе подобным с другим лозунгом: «Приручи себя!». В результате возникло то, что позднее получило название «образование»: paideia на греческом, humnitas на латыни, vinaya на санскрите, wenhua на китайском и Bildung на немецком.

Термин «антропотехника» указывает на тот факт, что будущее начавшегося сравнительно давно процесса доместикации людей людьми остается открытым. Во-первых, этот термин описывает в значительной степени бессознательное отпадение людей от чистого животного начала, в результате чего они стали не только членами «символического вида», «ритуальным животным» (как однажды заметил Витгенштейн) — почему бы нет, тем самым мифологическим говорящим животным, — но и технологическим существом. Во-вторых, это понятие указывает на будущую возможность самоформирования посредством форм воспитания ума, модифицирования химических структур и, возможно, даже посредством генетических импульсов!

Понятие «антропотехники», таким образом, целиком относится к аутопоэзису, или самосозиданию, «человечества» в его многотысячных культурных специализациях. Это понятие целиком эмпирическое, плюралистическое и эгалитарное — в том смысле, что все индивидуумы как наследники памяти человечества вольны превзойти самих себя.

В отличие от этого идея «сингулярности» Рэя Курцвейла содержит футуристические, монистические и элитистские элементы. Хотя по своему логическому и риторическому замыслу «сингулярность» призвана интегрировать «человечество» в единое целое, очевидно, что она может охватить только крошечную группу исключительных трансчеловеческих индивидов.

— Курцвейл утверждает, что «расширение» наших умов до границ «облака» и наоборот создаст больше разнообразия и уменьшит единообразие, так как мы получим доступ к практически бесконечной информации, которую сможем использовать для обогащения сознания и конструирования собственной личности. Вы согласны с таким ходом рассуждений?

— Когда Курцвейл говорит об облаке, он помещает себя в поле рассуждений, предварительно отформатированное традиционной философией. Гегель наметил формальное основание «облака» в своем понятии «объективного духа»: суть его в том, что «выражения» духа застывают в институциях. Институции суть программы культурной трансляции, передаваемые будущим поколениям.

Разработка понятия «облака» из понятий «духа» и «институций» не должна вызвать особенных трудностей. «Облака» суть сжиженные институции, в которых масса предварительно накопленного опыта, поддающегося и достойного передачи, сделана доступной для заинтересованных сторон.

Различие между «облаком» и школой обнаруживает себя в том, что в «облаке» автодидактический (и тем самым автодоместицирующий) фактор возрастает, тогда как школы как прототипы формальных институций принципиально гетеродидактичны (авторитарны) и консервативны (гетеродометицирующи) в своих структурах.

«Облака» и школы роднит то, что и те и другие бьются над проблемой бессмыслицы: школы никогда не могут быть полностью уверены, что они передают то, что действительно следует знать, а посетители «облака» и подавно не в состоянии отличить с уверенностью бессмыслицу от того, что ей не является. Нестабильность различия между институализированным и деинституализированным знанием — одна из характеристик ситуации модерна-постмодерна.

В связи с этим мы должны с серьезностью отнестись к буквальному смыслу метафоры «облака»: облака заволакивают ясное небо. Нынешнее заключение сферы человеческого в оболочку инфосферы есть продолжение работы «объективного духа» иными средствами — и сегодня это средства цифровые.

Уже в XIX веке стало ясно, насколько «объективный дух» может трансформироваться в идеологию и коммуникационный бич (пропаганду). Вся первая половина XX века была посвящена конфликту между (доцифровыми) идеологическими «облаками». Вторая половина XX века принесла c собой своего рода перемирие в войне «облаков» в форме Холодной войны.

Невозможно предвидеть, положит ли «гипер-облако» XXI века конец региональному погружению в институализированные формы неправды, столь типичному для XX века. Не знаем мы также, и что есть информация — ясное небо или же облако, заволакивающее его.

Любой, кто использует слово «облако» в единственном числе, рискует стать жертвой мистификации. В настоящий момент существует несколько облачных систем, и то, что мы однажды называли Холодной войной, возвращается сейчас в виде столкновения «облаков». Один из неприятных сюрпризов становящегося XXI века в том, что демоны пропаганды вернулись в более совершенной — цифровой — форме. Для того чтобы противостоять новым империям лжи и искажения перспективы, нам необходимо вернуться к обновленной идее просвещения.

— Возможно, более удачным обозначением будет не искусственный интеллект, а «интеллектуальная искусственность»? А для людей будущего — «искусственные люди»? Иными словами, «аутентичное Я» и бытие-в-мире больше не отделены от наших орудий. Это мир-в-бытии, равно как и vice versa?

— «Искусственный интеллект» — это гибридный термин для обозначения давно известного явления, суть которого в том, что в артефактах (орудиях, произведениях и институциях) намерения создателей продолжают жить практически независимо от созданных ими продуктов. Именно это выражено в гегелевском понятии «объективного духа». Объективен именно интеллект, вложенный в орудия, произведения и институции их создателями, который впоследствии отделяется от них, чтобы быть усвоенным и примененным другими интеллектами (субъективным духом, учениками, пользователями).

Сейчас афоризм Сесиля Родса «Экспансия есть все» применим в сфере политического только со значительными оговорками. А вот как раз для современных миров денег и информации он действенен как никогда прежде. Экспансионистский склад сфер искусственного интеллекта и интеллектуальной искусственности развивается самопроизвольно, быстро проникая во все аспекты существования. В этом смысле, существование в техническом мире per se характеризуется обретением все более значительной степени искусственности (artificialization). Люди современности и постмодерна не только живут в «доме Бытия» (как Хайдеггер назвал язык), но и все больше — в обители техносферы.

Идентичность в эпоху глобализации

— Вы отметили, что с момента слома, породившего современность, человеческая цивилизация перешла из эпохи «гуманизма и национального государства» к «экологии и глобализации», от «аграрного патриотизма», в котором идентичность привязана к земной добродетели места, к «глобальному Я». Каков локус идентичности глобального Я, если оно было лишено собственной территории? Не на небесах, но в «облаке»?

— Многие современные мыслители определяют XX век как время глобальной мобилизации. На самом деле, этот период — или, скорее, период, начало которому положила промышленная революция XVIII века, — стал свидетелем распада существовавшего с незапамятных времен альянса людей и территории (Освальд Шпенглер говорил о культуре и ландшафте), бывшего определяющим для эпохи аграрной оседлости. Так начинается приключение постоседлых форм жизни — и eo ipso разжиженных идентичностей. Они нередко являются в одеяниях кочевого романтизма, черпающего силы из представления, что свойственное модерну постоянное состояние транзита сопровождается возвращением к более глубинной истине о человеческом существе.

В этом отношении философ Вилем Флюссер, возможно, ухватывает самую суть дела, утверждая, что люди необязательно принадлежат к нации, обладающей территорией («домом»). Примером тому служит иудаизм эпохи диаспоры — но евреям во все времена был необходим приемлемый дом, в котором они могли бы себя экзистенциально «заземлять», бросив якорь. Бездомность — худшая доля, чем безгосударственность. То, что мы называем местом жительства, — это место, привык