Skip to content

19.03.2015

ПРЕДСКАЗАТЕЛИ, ПРОРОКИ И ПРОЗОРЛИВЦЫ…

Свидетельства о пророчествах и предсказаниях во множестве рассеяны по страницам российской истории. Дошедшие до нас в виде легенд и рассказов современников, чаще всего они связаны с именами хорошо известных исторических лиц.

    Предсказатели, пророки, вещуны, волхвы, блаженные, ясновидящие и прочие оракулы обоего пола и самого различного происхождения, вероисповедания, социального положения и звания «соприсутствовали будущему, как настоящему», предвещая те или иные события либо их исход, часто играя существенную роль как в общественной жизни государства российского, так и в личной жизни его правителей. Судьба самих пророков столь же примечательна, как и их пророчества: сильные мира сего то приближали их к себе, то изгоняли, то возносили, то казнили. История же окутывала имена пророков легендами и сказаниями, передавая их нам как часть нашего наследия, связывая их с самыми знаменательными событиями прошлого.

    Прежде чем выступить в поход против татар, великий князь московский Дмитрий Иванович, вскоре прозванный Донским, посетил в Троицкой обители Сергия Радонежского. Решение о походе было уже принято, войско собрано и готово к выступлению — князь пришел к святому не за советом, а только за благословением на битву. Однако, судя по преданию, прозорливому Сергию уже открыты были, очевидно, и другие, менее кровопролитные варианты, возможные в будущем. Не навязывая своей воли, он попытался поставить князя перед выбором: не лучше ли было бы для Руси и на этот раз откупиться от Орды данью, а не русской кровью?

    — Прежде, господине, пойди к ним с правдою и покорностью, как следует по твоему положению покоряться ордынскому царю.

    Князь молчал, и тогда отец Сергий продолжил:

    — Ведь и Василий Великий утолил дарами нечестивого Юлиана, и Господь призрел на смирение Василия и низложил Юлиана.

    Видя, что князь по-прежнему не внемлет, не хочет, не может увидеть альтернативы, преподобный Сергий обозначил этот другой возможный вариант еще четче:

    — Враг хочет от нас чести и злата, так дадим ему это. Отдай им, господине, честь и злато, и Бог не допустит им одолеть нас. Он вознесет тебя, видя твое смирение, и низложит их гордость.

    И только когда стало ясно, что князь по-прежнему не воспринимает смысла сказанного, не видит, что в будущее ведет и другой путь, только тогда Сергий Радонежский благословил его на битву. И уже в момент прощания наклонился и шепнул:

    — Ты победишь.

    Так открылось святому в ту минуту.

    Князь действительно победил. Но за победу пришлось платить. Когда русское войско собралось на Куликовом поле, «изочли больше четырех сот тысяч воинства конного и пешего», свидетельствует Никоновская летопись. Устюжская летопись называет меньшую цифру — триста тысяч русских воинов. В живых из них осталось меньше половины. По другим данным, вообще уцелел только один воин из десяти. Татары были разбиты, однако и победитель на долгие годы оказался обескровлен и беззащитен перед лицом последующих ордынских нашествий. Прислушайся князь к словам прозорливца, события, судя по всему, могли бы иметь и другой ход — тот, который предвидел, очевидно, Сергий Радонежский.

    Другой донесенный до нас летописцами случай пророчества изначально был связан исключительно с личной жизнью российского правителя. Будучи уже женатым, московский великий князь Василий III решил взять в жены Елену Глинскую, а свою супругу Соломонию насильно постричь в монахини. Как полагалось в те времена, он испросил благословения на новый брак у патриархов Константинопольского, Александрийского и Иерусалимского — все трое ответили единодушным отказом. Патриарх же Иерусалимский, Марк, пояснил причину: «Если дерзнешь вступить в законопреступное супружество, то будешь иметь сына, который удивит мир своей лютостью». Однако Василий III поступил вопреки предостережению. И первенец, родившийся от нового его брака, действительно «удивил мир лютостью» и вошел в историю под именем Ивана Грозного.

    Под знаком пророчества оказался и наследник Грозного. Взойти на трон после Ивана IV должен был его старший сын Иван. Когда известный московский прорицатель Василий Блаженный умирал, царь вместе с сыновьями Иваном и Федором и дочерью Анастасией пришел проститься с ним и просить благословения. И здесь, на смертном одре, блаженный вдруг обратился ко младшему сыну царя, Федору, и в присутствии всех предрек, что именно ему, а не Ивану предстоит принять царство. Как известно, впоследствии так оно и случилось. Но когда прозвучали эти пророческие слова, никто не мог предвидеть, что в припадке гнева царь убьет старшего сына и на опустевший трон взойдет Федор.

    Но как быть уверенным, как узнать, действительно ли прорицатели могут видеть сокрытое ото всех прочих? Тот же Борис Годунов, будущий царь московский, решил однажды удостовериться в этом. По его распоряжению привели жеребую кобылу, и он спросил одну из вещуний, Варвару:

    — Что во чреве у сей скотины?

    Едва взглянув на кобылу, прорицательница сказала:

    — Жеребец, ворон шерстью, белогуб, правая нога по колено бела, левое ухо вполы бело.

    По приказанию Бориса кобылу тут же убили. Все оказалось так, как и сказала пророчица. Можно ли было после этого сомневаться в истинности предсказаний? Впрочем, то, что Борис пытался предузнать, заглядывая вперед, мы знаем ретроспективно, оглядываясь назад: предсказанное ворожеями сбылось доподлинно — царствовал Борис действительно семь лет.

    XVII век был для России трагическим. Начался он Смутой, рожденной Борисом Годуновым. И подобно всякому смутному времени, богат был не только взлетами и падениями исторических лиц и государственных деятелей, но и предсказаниями пророков о страшной судьбе страны и народа.

    В то время в Угличе жил в Борисоглебском монастыре монах-подвижник Иринарх (что в переводе с греческого означает «Мироправитель», а в миру Илья). После убийства царевича Дмитрия он обмотал тело железной цепью в три сажени и приковал ею себя к плахе (деревянной колоде), чтобы нести бремя содеянных царем и его боярами грехов. Однажды в Борисоглебский монастырь наведался из Ростова знаменитый в ту пору своими пророчествами блаженный по имени Иван и по прозвищу Большой Колпак. Пришел он в обитель, по его словам, чтобы разыскать закованного в цепи затворника Иринарха. И предсказал блаженный подвижнику, что назначил ему Господь быть учителем, праведником, провидеть и предсказывать будущее государей Русской земли и врагов ее, которых много пошлет Бог за людские грехи. А грехи эти суждено Иринарху в виде цепей и медных крестов носить на себе, и с каждым годом цепи будут становиться все длиннее и длиннее.

    Минуло двадцать лет, и все, что предсказал Иван Большой Колпак, свершилось. «Скорбя о каждом большом зле, отяжелял старец свое легонькое от постов тело. Были на нем вериги плечевые, нагрудные, ножные, путо шейное, связные поясные в пуд, восемнадцать повязей медных для рук и перстов, камень в одиннадцать фунтов, оправленный в железные обручи, обруч для головы, семь вериг за спину, кнут из цепи для изгнания из тела бесов. Да пенек, да еще один. Всего девять пудов. И не убывало тяжести, а прибывало».

    Когда воцарился на российском престоле Василий Шуйский, приснился Иринарху вещий сон. Увидел старец «зеленую землю, с городами да церквами. И спросил неведомо кого: "Чья это земля?" И ответили ему: "Русская". И потом появилась в небе литера L иноземного письма, сапогом. Придвинулась в черной туче к Москве. И блеснули, и пали на город не молнии — стрелы и сабли. И кровь потекла, пенясь по улицам, и запылала та буква-сапог багровым огнем. Огонь сошел на церкви, на города, и вся земля русская обернулась кострищем. И поверх кострища был пепел, и ярый огонь проступал через него языками, и горела земля и стала черной как уголь.

    Проснулся Иринарх и сказал:

    — Видел сон о погибели Русской земли. Литва придет и погубит…»

    После этого Иринарх решил идти к царю и рассказать о своем сне. «Отвязался от стенной цепи, от пеньков, снял камень, семь вериг заспинных, поясные связи и, оставшись налегке, обвитый десятисаженной цепью, взяв палицу свою да поклонный крест, отправился с иноком Александром в Москву. Пешком.

    И пришли они в Успенский собор. Помолился Иринарх великим московским чудотворцам Петру да Ионе и стал спрашивать попов, как царя увидеть и слово ему сказать. Попы показали Иринарху на царского стражника, сына боярского Симеона. Симеон же, не мешкая, доложил государю о подвижнике…» Рассказал царю Иринарх о своем сне, предупредил о погибели земли Русской, о нашествии Литвы.

    Как сказал пророк, так и сбылось. Когда пошел литовский гетман Сапега на Русь, чтобы посадить на трон Лжедмитрия Второго, принял на себя Иринарх еще двадцать саженей цепей, обвился ими и стал как в чешуе железной.

    Знал Иринарх — ограбят пришлые люди монастырь и его, грешного старца, ограбят. Так и свершилось. Ротмистр Сапеги, лютый пан Сушинский, ограбил Борисоглебский монастырь и доложил гетману о трех монахах, сидящих у стены на цепях и обвешанных железом и каменьем. Сушинскому предсказал Иринарх, что будет тот вскоре повешен. Так и случилось — Сапега повесил своего ротмистра за мародерство, за то, что тот ограбил монастырь да бульшую часть награбленного утаил. Затем решился и сам Сапега пойти к провидцу, узнать свое будущее. «Как увидел сидящего в цепях, так и воскликнул:

    — Благослови, батько!

    Иринарх благословил воителя ласково, пенек свой для сидения подставил.

    — Как сию муку великую терпишь? — изумился Сапега.

    — Бога ради терплю. И темницу мою светлую, и муку радостную.

    — Сказали мне, что за царя Дмитрия Бога не молишь, а все за Шуйского.

    — Аз в России рожден и в России крещен. И аз за русского царя Бога молю.

    Сапеге всего-то было тридцать три года, но война состарила его на все пятьдесят, а тут улыбнулся.

    — Правда в батьке великая! В коей земле жити, тому и царю прямити…»

    Предупредил провидец Иринарх Сапегу, что если не уйдет тот с Руси или опять придет на Русь, то убиен будет. Подивился князь безбоязненности старца. Монастырь не тронул и прислал Иринарху пять рублей.

    Когда войска князя Михаилы Васильевича Скопина-Шуйского стояли под Москвой и выжидали удобного времени, чтобы напасть на армию Лжедмитрия Второго (Тушинского вора), прислал князю старец Иринарх с иноком Александром просфору и передал наказ дерзать и идти в наступление, предсказывая, что Бог ему поможет. «И князь Михаила Васильевич пошел в наступление, и Сапега бежал, бросив лагерь, и пушки, и награбленное.

    Скоро и Москва, трезвоня, торжествовала избавление, да недолгим было торжество. Князь Михаила умер, царя Шуйского свели с престола, и Россия разбрелась во все стороны, и в Кремле сели поляки.

    Посылал тогда Иринарх просфору в Ярославль князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому, приказывал вести рати к Москве И как приспело время — повели. Поход — дело громадное, но не посмели воеводы пройти мимо Иринарха».

    Козьме Минину и его ратникам Иринарх поведал о своем вещем сне, о том, что догорела уже вся ложь в костре, пришла пора птице Фениксу вспорхнуть, это значит — возродиться Русской земле. Так вскоре и свершилось; изгнали поляков из Руси, а на престоле воцарился Михаил Романов.

    Иринарх же обвивался цепями до самой смерти, а скончался он 13 января 1616 года. Из шестидесяти восьми прожитых лет тридцать восемь он пребывал в затворе и в веригах. «Чудес при гробе его — при возложении на больных цепей и крестов — совершилось тринадцать».

    Сначала великие князья, потом цари московские, а затем императоры всероссийские, сменяя друг друга, не теряли острого, напряженного интереса к предсказаниям и провидению будущего.

    Во времена правления царевны Софьи, когда царствовали и оба ее брата — Иван и Петр,— постельничий Петра Головкин тайно провел в его покои мурзу Ибрагима Долоткозина и татарина Кодоралея. Гадая «на письмах и по гадательной книге», они предсказали Петру, что быть ему на царстве одному. Так впоследствии и произошло, однако тогда по приказу фаворита Софьи Шакловитого гадатели были схвачены, доставлены в застенок и подвергнуты пыткам.

    В период борьбы за престол между Софьей и Петром царевна сделала важный политический ход — попыталась убедить народ в своей способности творить чудеса. Для этого уговорили одну «знатного отца дочь» «вклепать в себя беснование» Когда же мнимая больная «закликала» во время службы в Успенском соборе Кремля, Софья стала усердно молиться перед Владимирской Божьей Матерью и тем тут же якобы исцелила ее. На другой день весь город только и говорил об этом С той же целью сторонники Софьи содержали на жалованье и других женщин, имитировавших кликушество,— проезжая в Новодевичий монастырь, царевна останавливалась на пути и на глазах у всех исцеляла их. Игры эти сильно подняли авторитет Софьи в глазах москвичей, однако акции ее держались недолго — до того дня, когда Петр, разгадав нехитрый этот маневр, приказал принародно наказать плетьми мнимых кликуш. Когда противоборство между царевной Софьей и ее братьями Иваном и Петром Алексеевичами завершилось в пользу последних, тут же припомнили глухие толки, будто царевнеде помогала в богомерзких ее делах какая-то бабка-ведунья. Волнуемые этим слухом, сотни доброхотов-москвичей собрайись как-то перед Стрелецким приказом, горя желанием разыскать злодейку-колдунью и расправиться с ней. (Можно догадаться, что, окажись победительницей Софья, а не Петр с братом, собралась бы, наверное, не меньшая толпа, исполненная не меньшей жажды расправы. Не сомневаюсь и в том, что многие из одной толпы оказались бы и в другой.)

    Вместе с предсказателями и пророками еще с древнейших времен на Руси известны были кудесники, колдуны и врачеватели. Впрочем, зачастую эти разные «специализации» совмещались в одном лице. Разделялся всегда способ достижения результата в исцелении или явлении чуда: либо это являлось «божественным даром, ниспосланным с небес», либо «темной силой, исходящей из преисподней», причем последнее использовалось также для насылания хворей и порчи.

    Известие об одном из случаев чудесного исцеления дошло до нас из глубины XIV века, когда московское княжество платило тяжелую дань Золотой Орде, и не было случая, чтобы Посланец хана привез весть, которая означала бы что-то, кроме новых тягот и горя.

    Так было и на этот раз. Хан Джанибек направил Ивану II Ивановичу Красному письмо, в котором требовал прислать «человека божьего», московского митрополита Алексия, чтобы тот помолился о даровании прозрения его жене, которая к тому времени была слепа уже в течение трех лет. Но главное, ханское послание содержало важное политическое условие, вернее — угрозу. «Если,— писал хан,— по его молитве исцелится моя жена, то ты в мире со мною будешь; если не пошлешь его ко мне, то с огнем и мечом пройду по твоей земле» Уже то, что

    сохранение мира хан связывал с исполнением задачи, которая заранее должна была бы казаться невыполнимой, свидетельствует, что подлинной целью этой акции, очевидно, был просто набег. Но коль скоро княжество все время исправно платило дань, нужен был, по-видимому, предлог. Не исключено, что такой ход мог быть подсказан хану и кем-то из русских соперников великого князя московского.

    В такой обстановке и при таких обстоятельствах святой Алексий в сопровождении клира отправился в Золотую Орду. То, что последовало, можно комментировать и пытаться объяснять как угодно. Когда митрополит совершил молебен и окропил женщину святой водой, та прозрела. Москва была спасена. Осыпав дарами святого и прибывших с ним, хан с миром отпустил их обратно. Перстень, которым хан наградил святого, хранился с тех пор в Патриаршей ризнице. Цел ли он сейчас, сохранился ли, пройдя жестокое время, неизвестно.

    Не имея возможности проповедным словом склонить всю свою паству к добру и сделать тем неподвластной злу, русская церковь, как могла, пыталась противоборствовать богопротивной волне сглазов, порч и вредоносного колдовства.

    В XI веке согласно Правилу митрополита Иоанна занимающихся чародейством надлежало отвращать от этих злых дел словом и наставлением. Если же они останутся глухи к словам и станут упорствовать, их следовало наказывать с большей строгостью, однако не убивать и не уродовать, ибо этого не допускает учение церкви, а «силой приводить к покаянию».

    Надо полагать, изначально самым решительным средством в такой борьбе было просто изгнание. Поучение в «Четьях-Минеях» рекомендует делать так, чтобы в приходе не было ни колдунов, ни ворожей, а «приговорная грамота» Троице-Сергиева монастыря 1555 года призывает «выбить из сел» «волхвей и ворожеи», то есть попросту изгонять их силой. Неизвестно, сколь сурова была такая мера, но, вероятно, по тем жестоким временам и нравам она являлась не самым худшим наказанием — даже если под таким ударом оказывался человек, попросту оговоренный или попавший под подозрение. Суд толпы, недолгий и беспощадный, никогда ни одно сомнение не склонен был толковать в пользу подозреваемого. Такие суды знали, как правило, один-единственный приговор, не ведавший ни милости, ни пощады. И чаще всего творились они от имени светской власти.

    В 1024 году князь Ярослав Мудрый переловил в Суздале всех волхвов. Одних он казнил, других обрек на заточение — судя по всему, пожизненное. В 1071 году, повествует летопись, неве домо откуда появившись, волхвы поднялись по Шексне и пришли на Белоозеро. Воевода князя Святослава Ярославича велел схватить их, и все они были казнены. В том же году некий волхв появился в Киеве, смущая народ. В одну из ночей он пропал. И хотя в летописи не говорится, что постигло его, по участи других волхвов можно догадаться и о его судьбе.

    Особую роль в таких расправах играл огонь. Древнейший языческий культ огня воскрешался при этом как средство очистительной казни. Огонь, и только огонь, мог защитить тех, кто решился противостоять колдуну, от последующей, может посмертной, его мести. В 1227 году новгородцы сожгли колдуна на базарной площади. В 1411 году псковичи возвели на костер «жонок», повинных, как полагали они, в моровой язве, а еще раньше суздальцы избивали, убивали «старую чадь» (т. е. стаpyx), видя в них виновниц неурожая. Сегодня нам известна только малая часть подобных расправ. Скорее всего, обыденность самосудов не давала повода заносить их в летописи или в какие-то иные тексты.

    В делах о колдовстве любое сомнение толковалось всегда против обвиняемого. Этот принцип презумпции виновности подчинял себе все; даже если подозреваемый ни в чем не признавался под пыткой, это понималось как еще более убедительное свидетельство его виновности, чем если бы он сознался. При всей явной нелогичности такого вывода в нем был, однако, свой смысл. Тот, кто оказывался способен выдержать все пытки, проявить упорство и не сознаться, должен был безусловно обладать какими-то исключительными способностями, недосягаемыми для обычного человека. А если он оказывался так не похож на остальных, кем еще он мог бы быть, как не чародеем и колдуном?

    Вот почему, когда крепостной каменец-подольского помещика Верещатынского по имени Василий, будучи подвергнут пытке по подозрению в краже волов, не выказал никаких внешних признаков страдания, он тем самым подписал себе смертный приговор. Когда при растягивании членов и жжении огнем Василий «проявил завзятое терпение, необычное в человеческом теле», это было истолковано как явное свидетельство того, что он «несомненно имел при себе чары». Вопрос о пропавших волах был забыт и отброшен. Перед лицом столь неопровержимого свидетельства неожиданно вскрывшейся страшной вины суд приговорил его к казни.

    Когда в ходе суда при колдунах и подозреваемых находили какие-то рукописи или книги, «волшебные тетради», их жгли вместе с жертвами. Само знакомство с такой литературой, интерес к ней уже служили доказательством причастности к волшебству, а значит, к наведению болезней и всякого зла. Страх перед вредоносным воздействием разного рода колдунов и чародеев побуждал правительство снова и снова подтверждать свою беспощадность к ним. Сегодня трудно судить, сколь преувеличены могли быть бытовавшие в ту пору опасения по поводу разного рода чародейства, волшебства и порчи. С уверенностью можно лишь сказать, что возникли они не из ничего и строились не на пустом месте. Сильнейший страх перед порчей, наговором, сглазом равно разделяли как люди низкого социального звания, так и верхи общества. Как всегда в такой ситуации, особую настороженность и подозрение вызывало все незнакомое, чуждое.

    Летописец Олеарий рассказывал об иностранце-цирюльнике, имевшем неосторожность привезти с собой в Москву скелет. В глазах москвичей не могло и быть более убедительного свидетельства его союза с темными силами. Костра цирюльнику избежать, правда, удалось, сожгли только скелет. Самому же ему пришлось спешно бежать из Москвы и вообще из России В другом случае во время пожара у немца-художника увидели старый череп. Еще немного, пишет Олеарий, и самого художника бросили бы в огонь.

    Вот почему, когда случалось, что заподозренный в колдовстве не попадал на костер и не оказывался на плахе, это можно было считать великим везением. Даже счастьем. Стоило Афанасию Наумову (Афоньке Науменку, как именовался он в сыскном деле) сболтнуть, что он-де умеет готовить колдовское зелье из лягушачьих костей, как на него тут же заведено было дело, а сам он оказался в застенке. Там, как легко догадаться, он не только быстро сознался в колдовстве и наведении порчи, но от боли и ужаса еще и оговорил множество людей. Дело тянулось более года, пока бояре не рассудили, что надлежит отсечь ему, Афоньке, руку, а также ногу, после чего сжечь его, дабы другим неповадно было. Приговор поступил государю, который проявил, однако, неожиданное и редкое в таких делах милосердие — вместо казни повелел навечно сослать злодея в Сибирь.

    Но даже за решеткой и в кандалах Афонька продолжал оставаться опасен. Особая «память» за подписью думного дьяка предписывала «его держати в тюрьме до государева указу с большим же береженьем, чтоб он из тюрьмы не ушел, и к тюрьме, где он, Афонька, посажен будет, никаких людей припускати и говорити с ним ни о чем давати не велети, так же и в дороге, как его в Сибирь повезут, никаких людей к нему не припускати и ие говорити с ним никому ни о чем давати не велети ж». Такими историями (и чаще всего — с куда менее благополучным исходом) полны папки архивов приказа Розыскных дел и Тайной канцелярии. Попавшие «по колдовскому делу» шли в застенок, на плаху или костер, не вызывая ни малейшего сочувствия у современников — столь велик (и небезосновательно) был страх перед творимым ими злом. С торжеством и ужасом взирали прохожие на злодея, которого на телеге везли на казнь, не отличая притом невинного от виноватого.

    Одним из тех, кто и сам не без удовольствия, надо думать, наблюдал такие сцены, был некий Федор Иванов Соколов, по должности подьячий Саранской воеводской канцелярии. История того, что произошло с ним, сохранилась и известна из тех же папок сыскных дел.

    Года через три после женитьбы подьячий стал замечать со стороны жены некоторую холодность. Он попробовал было привязать супругу подарками. Так, в 1715 году, съездив по делам службы в Казань, он привез ей «полушлафрок объяриновый, померанцевый, кругом обложен сеткою серебряной», купленный за баснословную цену — 60 рублей. Подарок, очевидно, возымел эффект, но, как можно полагать, ненадолго. Столь крупные траты, которые позволял себе влюбленный подьячий, шли, как можно предположить, отнюдь не из скудного жалованья. На мысль эту наводит тот факт, что не прошло и года, как претерпел он неприятность по службе и попал в тюрьму. Беда эта повлекла за собой и другую, куда более серьезную.

    При обыске в платье его найдены были пять «писем» (т. е. записок), начертанных его рукой: «На море, на окиане, на острове на Буяне, и тута ходил, и тута гулял…» «Письма» сочтены были «воровскими, заговорными, еретическими». Допрошенный по уже новому делу, подьячий показал: «У меня с женою совета не было, что многим известно. Письма я переписал своею рукой и по часу твердил, чтобы жить с женою в согласии». Правду ли говорил подследственный, или была это хитрая колдовская уловка, местное начальство окончательно решить не могло, и подьячий, по важности дела, отправлен был в Петербург. Там время от времени вызывали его в Синод, где снова и снова допрашивали о «волшебных письмах», как значится в его деле. Фемида не спешила. Шло время, месяцы складывались в годы. В 1724 году он был как бы условно освобожден из-под караула и «послан в Адмиралтейство на работу». Еще через три года кабинет-секретарь доложил наконец о его деле государыне. Решение было продиктовано тотчас же и подписано ее рукой: «Понеже он пытан безвинно, то и его безвинное терпение и долголетнее под арестом содержание и по силе милостивых указов вину его отпустить, а что письма нашлись, яко волшебные, то для того его, Соколова, послать в Синод, чтобы учинил перед ним покаяние». Минул еще год. Хмурым ноябрьским утром под караулом Соколов доставлен был в Большой Успенский собор и под караулом препровожден к самому амвону. Здесь в соответствии с суровым церковным правилом состоялся акт покаяния. После этого, все так же под караулом, он был возвращен в место, где содержался все эти годы.

    Прошел еще год. В августе наконец состоялось долгожданное решение Сената: Соколова освободить, а «волшебные письмишки истребить через палача». Так через тринадцать лет вернулся он обратно в Саранск. Дождалась ли его супруга, из-за равнодушия которой и принял он муку, как встретились они — ничего этого нам знать не дано. Известно только из того

    -80-

   

    Впрочем, общая тенденция эта не исключала проявлявшихся время от времени вспышек взаимного ожесточения в том числе и попыток, как некогда, оградиться от порчи и ото зла огнем. Об одном из таких случаев рассказывает издававшийся в Петербурге «Правительственный вестник».

    «В середине января крестьянка Игнатьева приходила в дом к крестьянину Кузьмину и просила творогу, но в этом ей отказали. Вскоре после этого заболела его дочь, которая в припад-ках выкрикивала, что попорчена Игнатьевой. Такой же болез-ной была больна крестьянка деревни Передниково Марья Иванова. Наконец, в конце января в деревне Врачеве, где жила Игнатьева, заболела дочь крестьянки Екатерина Зайцева, у которой ранее того умерла от подобной же болезни родная сестра, выкликавшая перед смертью, что попорчена Игнатьевой». ( Зайцевой, бывший солдат и потому грамотный (в русской армии солдат учили читать и писать), подал жалобу. Когда полицейские чины приехали в деревню, крестьяне в один голос просили, чтобы те защитили их дочерей и жен от «черной бабки».

    Полицейские оказались в трудном положении и пообещали узнать, что скажет на это начальство. Крестьяне подождали еще какое-то время. Когда же терпение их, подгоняемое трревогой за близких, иссякло, они «черную бабку» «заперли в хате» заколотили окна и сожгли». По суду, состоявшемуся послe этого, трое участников приговорены были к церковному покаянию, а остальные признаны невиновными. После смерти царя Федора Алексеевича стольник Андрей Безобразов назначен был воеводой неведомо куда — на дальний Терек, «где-то на самом краю земли». Ослушаться он не посмел,

    крупные траты, которые позволял себе влюбленный подьячий, шли, как можно предположить, отнюдь не из скудного жалованья На мысль эту наводит тот факт, что не прошло и года, как претерпел он неприятность по службе и попал в тюрьму. Беда эта повлекла за собой и другую, куда более серьезную. При обыске в платье его найдены были пять «писем» (т. е. записок), начертанных его рукой: «На море, на окиане, на острове на Буяне, и тута ходил, и тута гулял…» «Письма» сочтены были «воровскими, заговорными, еретическими». Допрошенный по уже новому делу, подьячий показал: «У меня с женою совета не было, что многим известно. Письма я переписал своею рукой и по часу твердил, чтобы жить с женою в согласии». Правду ли говорил подследственный, или была это хитрая колдовская уловка, местное начальство окончательно решить не могло, и подьячий, по важности дела, отправлен был в Петербург .Там время от времени вызывали его в Синод, где снова и снова допрашивали о «волшебных письмах», как значится в его деле. Фемида не спешила. Шло время, месяцы складывались в годы. В 1724 году он был как бы условно освобожден из-под караула и «послан в Адмиралтейство на работу». Еще через три года кабинет-секретарь доложил наконец о его деле государыне. Решение было продиктовано тотчас же и подписано ее рукой: «Понеже он пытан безвинно, то и его безвинное терпение и долголетнее под арестом содержание и по силе милостивых указов вину его отпустить, а что письма нашлись, яко волшебные, то для того его, Соколова, послать в Синод, чтобы учинил перед ним покаяние».

    Минул еще год. Хмурым ноябрьским утром под караулом Соколов доставлен был в Большой Успенский собор и под караулом препровожден к самому амвону. Здесь в соответствии с суровым церковным правилом состоялся акт покаяния. После этого, все так же под караулом, он был возвращен в место, где содержался все эти годы.

    Прошел еще год В августе наконец состоялось долгожданное решение Сената: Соколова освободить, а «волшебные письмишки истребить через палача». Так через тринадцать лет вернулся он обратно в Саранск. Дождалась ли его супруга, из-за равнодушия которой и принял он муку, как встретились они — ничего этого нам знать не дано. Известно только из того же дела, что в решении Сената сказано было: «жить ему в своем доме в Саранске безотлучно и в Москве не бывать». Прощенный и оправданный, прошедший покаяние, он по-прежнему почитался лицом опасным.

    Вряд ли появление таких дел с относительно благополучным исходом знаменовало известное ослабление гонений на колдунов и насылателей порчи — скорее всего, и этой сферы просто-напросто коснулось общее смягчение нравов. А может, и те, кто в силу исключительных способностей способны были наводить порчу и творить наговор, реже стали прибегать к этому.

    Впрочем, общая тенденция эта не исключала проявлявшихся время от времени вспышек взаимного ожесточения — в том числе и попыток, как некогда, оградиться от порчи и ото зла огнем. Об одном из таких случаев рассказывает издававшийся в Петербурге «Правительственный вестник».

    «В середине января крестьянка Игнатьева приходила в дом к крестьянину Кузьмину и просила творогу, но в этом ей отказали. Вскоре после этого заболела его дочь, которая в припадках выкрикивала, что попорчена Игнатьевой. Такой же болезнью была больна крестьянка деревни Передниково Марья Иванова. Наконец, в конце января в деревне Врачеве, где жила Игнатьева, заболела дочь крестьянки Екатерина Зайцева, у которой ранее того умерла от подобной же болезни родная сестра, выкликавшая перед смертью, что попорчена Игнатьевой». Муж Зайцевой, бывший солдат и потому грамотный (в русской армии солдат учили читать и писать), подал жалобу. Когда полицейские чины приехали в деревню, крестьяне в один голос просили, чтобы те защитили их дочерей и жен от «черной бабки». Полицейские оказались в трудном положении и пообещали узнать, что скажет на это начальство. Крестьяне подождали еще какое-то время. Когда же терпение их, подгоняемое тревогой за близких, иссякло, они «черную бабку» «заперли в хате, заколотили окна и сожгли».

    По суду, состоявшемуся после этого, трое участников приговорены были к церковному покаянию, а остальные признаны невиновными. После смерти царя Федора Алексеевича стольник Андрей Безобразов назначен был воеводой неведомо куда — на дальний Трёк, «где-то на самом краю земли». Ослушаться он не посмел, но, сколько мог, постарался задержаться в пути, посылая с дороги на имя государей Петра и Ивана Алексеевичей такие слезные прошения: «Едучи на службу, я в пути заскорбел и от той скорби стал дряхл, и глух, и беспамятен, и в уме крушился, и глазами плохо вижу, потому что человеченко старой и увечной, руки и ноги переломаны, и иные многие болезни во мне есть, и на Коломне меня, холопа вашего, поновляли и причащали и маслом святым святили. Умилитеся, государи, надо мною, аки Бог! Не велите, государи, меня на Терек посылать». Шел ему, Безобразову, тогда шестьдесят девятый год, и жалобы его вполне можно понять.

    Зная неуступчивость царской воли, Безобразов особо писал своей жене Агафье Васильевне: «Бей челом Авдотье Петровне. Съезди к Федоровым детям Полуектовича, к Артемонову сыну, к Андрею Артемоновичу, и им челом побей; да съезди к Автамону Ивановичу и ему побей челом. Съезди к князь Юрьеву сыну Ромодановскому, к князь Юрью Юрьевичу, и побей челом. К князь Михаилу Ивановичу Лыкову съезди и побей челом. К Александру Петровичу Салтыкову съезди и побей челом». Из самого этого перечня имен очевидно, что ситуация зависела не от каких-то норм законности или интересов дела, а целиком от произвола личных отношений, симпатий, взаимного обмена услугами. Об этой системе отношений с постоянным удивлением писали иностранцы, посещавшие Россию на протяжении веков.

    Полагая, что просьба должна быть подкреплена материально, Безобразов пишет своей жене в другом письме: «За дачу незачто стоять, лишь бы только меня поворотили. Ведаешь ты и сама, что мне есть что дать: запас у меня есть <…> буде деньги — я и денег дам, ржевскую деревню продам, я и тысячу дам! А буде и деревня кому понадобится, я и деревню дам».

    Все было бы ничего,— доехал или не доехал бы новый воевода до места назначения, ничто не послужило бы так к прискорбию и беде,— не вздумай он обратиться за помощью к волхвам и ворожеям. Он же нарочно стал сыскивать таких по всему пути, прося, чтобы наслали они по ветру тоску на царя Петра по нему, Андрею Безобразову, чтобы захотел царь его видеть при себе и вернул бы в Москву.

    Предали боярина его же дворовые люди — ради наград и милостей государевых. По доносу их тут же схвачен был «волхв Дорофейка», а после допроса его «с пристрастием» — и сам Андрей Безобразов доставлен был в приказ Розыскных дел. «А на очной ставке Андрей Безобразов во всем запирался ж: что он его, Дорошку, и не знает. И с пытки Дорошка, после двух подъемов и одного удара, показал: Андрей Безобразов говорил ему ехать в Москву и там сделать, чтоб великие государи были до него добры».

    Важен был, очевидно, не смысл содеянного, в котором не согдержалось никакого злого умысла («чтоб великие государи были до него добры»), а само по себе намерение, угроза воздействия на монаршую особу. Если действительно можно заставить государя подумать или почувствовать так, как наводит на него волхв, тогда царь,— а значит, и вся страна и народ — могут стать игрушкой, послушной чьей-то воле. Именно этим объясняется величайшая тщательность и беспощадность ведения таких дел. Вскоре разысканы были и другие волхвы и ворожеи, к чьей мощи в отчаянии своем пытался прибегнуть старик. Все и приговорены были к отсечению головы. Колдунов же Дорошку и Федьку решено было «сжечь в срубе». Сделано это было в Москве, на Болотной площади — там, где сейчас расположен сквер с памятником художнику Илье Репину посреди площади его же имени, напротив кинотеатра «Ударник». Площадь эта еще в конце XVIII века была традиционным местом казней. Здесь были лишены жизни многие, в том числе и Емельян Пугачев.

    В день, когда сожжены были волхвы, казнили и самого Безобразова. «А жену Андрюшки Безобразова Агафью,— приговорено было,— сослать в ссылку в Новгородской уезд, в Введенский девич монастырь под начал, и быть ей в том монастыре по ее смерть неисходно».

    Величайшие опасения первых лиц государства по поводу всякого рода наговоров и порчи в свой адрес продолжались и в годы последующих царств и правлений. Утром 6 октября 1754 года дворец царицы Елизаветы Петровны охватил переполох. У всех дверей выставлены были караулы. Встречаясь в залах и дворцовых переходах, встревоженные придворные выражали на лицах приличествующие случаю озабоченность и тревогу. Прислуга и челядь затаились по своим клетушкам и, казалось, вымерли. Во дворце приступили к повальным допросам и дознанию.

    В то утро, гласит запись, сделанная по этому поводу в Тайной канцелярии, «ее императорское величество изволили отдать графу Александру Ивановичу Шувалову найденный в опочивальне ее величества корешок в бумажке и приказали допросить камер-медхен Татьяну Ивановну и комнатных девок Авдотью и Катерину — не они ли подложили корешок и не видали ли корешка, когда убирали, наконец, не имеют ли оне какого сомнения в подложении кем-нибудь этого корешка?». Дальнейший ход этого дела неизвестен. Исследователь, лет сто назад занимавшийся им, вынужден был констатировать, что бумаги, относящиеся к делу, настолько сгнили и слиплись, что разобрать что-либо совершенно невозможно.

    Однако многие из подобных дел сохранились лучше. Так, в одном из них речь идет о случае, когда одна из поссорившихся придворных мастериц обвинила другую в тайном посыпании пеплом следа, оставленного государыней. Тут же учинен был беспощадный розыск,— как и положено, с дыбой и с пытками,— дабы выяснить, по чьему наущению это сделано и с какой целью. Особое подозрение вызвало то, что муж мастерицы оказался литовцем: не делалось ли то по приказу литовского короля? И хотя выяснилось, что незадачливая чародейка сыпала пепел в след для того лишь, чтобы государыня любила ее, мастерицу (а с нею и еще трех старух-ворожей с семьями) отправили в ссылку. Прочих же — даже тех, кто донес, обличал и обвинял ее,— впредь велено было во дворец не пускать: уже сама осведомленность, что на высоких особ можно навести порчу, делала их опасными.

    Некоторые промелькнувшие в отечественной истории «загадочные личности» старались выглядеть не только оракулами, но еще и натурами исключительными, проявлявшими себя порой весьма экстравагантно.

    Например, граф Калиостро, очевидно, способен был создавать собственного двойника и даже отправлять его с какими-то поручениями. Догадаться об этом можно по некоторым из бумаг, оставшихся после его смерти. Так, среди них обнаружено было письмо лионских масонов, благодаривших Калиостро за появление среди них. Однако если верить упоминаемой в письме дате, загадочный граф в то время находился весьма далеко от Лиона — в Лондоне. Любопытно отметить: с готовностью демонстрируя другие свои способности, этого умения он не только никому не показывал, но и никогда о нем не упоминал. Не менее странной личностью, жившей в то же время, что Калиостро, являлся некто Пинетти. По крайней мере, под этим именем он был известен при дворах прусского и шведского королей, а также Людовика XVI. Современникам он представлялся иллюзионистом, человеком, вызывавшим изумление всех, кто присутствовал на его сеансах. Правда, многое из того, что делал Пинетти, и сегодня не может быть объяснено в рамках престидижитации и ловкости рук. Но в какой еще роли кроме фокусника, мог выступать в ту эпоху человек, наделенный, как говорим мы теперь, паранормальными способностями? Маска эта была, по сути дела, единственной его защитой от подозрений в чернокнижии и обвинений в чародействе.

    В 1800 году, когда Пинетти прибыл в Петербург, император Павел I был уже наслышан о нем и его чудесах от придворных, присутствовавших на сеансах в Париже, Стокгольме или в Берте. Пинетти был приглашен во дворец к семи часам вечера. Однако часы в овальном зале, где собрались Павел I и те, кого счел нужным пригласить, пробили семь раз, а Пинетти не появился. Не было его и через минуту, и через десять, и даже через полчаса. Такого не мог позволить себе при дворе никто. Пинетти имел наглость явиться ровно час спустя после назначенного срока. Когда же собравшиеся высказали ему крайнее неудовольствие, он, удивленно вскинув руки, предложил присутствующим посмотреть на часы. Оказалось, на всех циферблатах стрелки стояли на семи — в том числе и на тех напольных часах, которые час назад пробили семь раз. Однако ровно через минуту, когда Пинетти уже принес извинения, часы снова показывали то время, которое было в действительности,— восемь.

    Другие фокусы, им демонстрируемые, привели зрителей в не меньшее изумление. Вот почему только сомнение, а существуют ли вообще для этого человека пределы возможного,

    могло заставить императора подвергнуть его тому испытанию, которое было назначено Назавтра Пинетти было предложено в полдень явиться за гонораром непосредственно в императорский кабинет. Неосуществимость этого предприятия заключалась в том, что по условию, предложенному императором, охране было приказано не впускать во дворец вообще ни одного человека. В довершение, не полагаясь на стражу, император приказал запереть все ворота и все входы во дворец и положить ключи ему на стол.

    Без пяти двенадцать сквозь литую решетку закрытых ворот была просунута депеша, тотчас же переданная императору. Это было сообщение начальника департамента полиции о том, что Пинетти из дому не выходил. Однако едва Павел I успел прочесть это сообщение, как Пинетти уже входил в его кабинет. (Ситуация невольно вызывает в памяти подобное же испытание, которому полтора века спустя Сталин подвергнет Вольфа Мессинга и которое тот, подобно Пинетти, блестяще выдержит.)

    Между Пинетти и императором якобы состоялся следующий разговор.

    — Вы опасный человек,— заметил Павел I.

    — Только чтобы развлечь ваше величество.

    — Не собираетесь ли вы покинуть Санкт-Петербург?

    — Да, если только ваше величество не пожелает продлить моих выступлений.

    — Нет.

    — В таком случае я уеду через неделю.

    Накануне отъезда Пинетти просил уведомить императора, что покинет столицу России завтра в полдень, причем через все пятнадцать городских застав одновременно. Весть об этом тут же распространилась среди столичных жителей, и на другой день у каждой заставы собралось по толпе любопытных. В полдень глазам полицейских чинов и собравшихся предстали полтора десятка Пинетти и увозивших его карет. Более того, в докладе, представленном императору департаментом полиции, сообщалось, что отъезд Пинетти и его паспорт были зарегистрированы на всех пятнадцати заставах города. Надо полагать, получив это донесение, император лишь утвердился в правильности своего решения.

    Догадываясь, что различные чудодеи способны влиять на умы и деяния сильных мира сего, а пророчества и гадания могут не только предварять, но и формировать будущие события, Русская православная церковь всегда с величайшим осуждением относилась к тем, кто предавался этому: «…чародей, сиречь волхв и прорицатель, восколей и оловолей, да не причастится двадцать лет». Светская власть не могла оставаться безразличной к такой позиции церкви, и осуждение это порой принимало столь крайние формы, как, например, во Пскове еще в 1411 году. «Того же лета,— гласит летопись,— сожгоша 12 жонок вещих».

    Со стороны самих светских правителей и владык отношение к пророчествам было двойственным. Они и хотели бы заглянуть за завесу времени, и боялись вызвать притаившееся там и ожидающее их несчастье. Вот почему те из провидцев, кто все-таки решался на это, должны были быть готовы платить за свою дерзость.

    Имена тех, кто отважился посвятить свой пророческий дар суете противоборства владык и их фаворитов, сохранились в криминальных записях, судебных книгах и «розыскных делах» тех лет.

    В январе 1789 года появился в Москве неизвестный человек. Платье носил он монашеское, а именовался Логином Трифоновым Кочкаревым, родом из Черкес. На вид было ему лет под шестьдесят, «с виду крепок, лицом смугл и волосом черн». Проходя мимо дома купца Ахлопкова в Замоскворечье, он остановился и бросил в окна несколько пригоршней снега. «В этом доме,— указал он на дом Ахлопкова,— будет пожар». Кочкарева тут же арестовали как «празношатающагося и сумнительнаго человека, сеющаго вредные слухи». А через день дом Ахлопкова «от неизвестной причины» сгорел дотла. Впрочем, так ли уж неизвестна была причина? Не потому ли и сгорел дом, что прохожий прозорливец своим предсказанием «навел» несчастье? О происшествии доложили генерал-губернатору Москвы Петру Дмитриевичу Еропкину. Генерал пожелал лично допросить Кочкарева. — Кто таков? — спросил он.

    — Странник Божий,— ответил арестант.

    — А как узнал, что дом сгорит?

    — И сам не ведаю. Показалось, будто дом уже горит.

    — Можешь ты сказать, что ожидает меня на этих днях?

    — Вас ожидает большая радость,— ответил Кочкарев.— И не дольше как завтра.

    И правда, на другой день Еропкин получил высочайший подарок: золотую табакерку с портретом императрицы, осыпанную драгоценными камнями. И снова нельзя было сказать, что это — только ли предвидение? А если «наводка», то странный человек этот, предсказав, может вызвать событие и куда менее радостное. Дом купца-то Ахлопкова сгорел. Чтобы избежать несчастья и дальнейших прорицаний, «странник Божий» заключен был генералом в тюрьму. И не просто в темницу, а в секретную камеру.

    Как бы то ни было, событие это представлялось генерал-губернатору достаточно значительным и тревожным, чтобы поспешить сообщить о нем в Петербург, самой императрице. «Здесь появился человек,— писал Еропкин,— в монашеском одеянии, именующий себя <…> Кочкаревым. Сей человек в точности предсказал изъявленную ко мне милость Вашего Величества, и многим другим разнаго звания московским людям тако же участь их обстоятельно и весьма точно изъяснил, и некоторыя предсказанныя им события уже совершились». На это донесение от императрицы получен был безотлагательный ответ: «Отошлите сего человека к нам с обратным фельдъегерем».

    Прямо из секретной камеры прорицатель был препровожден в экипаж, который проследовал в столицу. Кроме невольного своего спутника, Кочкарева, фельдъегерь доставил во дворец еще одно письмо генерала. То, что писал он, не могло было быть оставлено государыней без внимания: «…сей человек, при всей его проницательности и дивном даре прорицания будущаго, пагубныя последствия создать может, ибо предсказал, что в 1812 году в Россию вторгнутся несметные вражеския силы и возьмут Москву, от которой не останется камня на камне. От сего предсказания может произойти великое смятение в умах».

    Сведения о дальнейшей судьбе прорицателя отрывочны и скупы. Известно только, что в

    Петербурге он был подвергнут «нарочитому» наблюдению тамошних медиков и ученых. Интерес к этой личности проявляла, насколько можно судить, и сама государыня. «Петр Дмитриевич! — писала императрица Еропкину.— Присланный вами Кочкарев есть человек необыкновенный. Он и нам предсказал, что в 1812 году будет война с разорением Москвы и что война сия окончится нашей побе-дою. Он предсказывает еще войну в начале XX столетия, со многими народами».

    С другой стороны, у многих правителей были свои официальные придворные чудотворцы и предсказатели. При Александре I функции прорицателя выполнял Никита Федотов, а также пророчествовала баронесса Крюденер. Его преемник Николай I посещал известного московского блаженного, прорицателя Ивана Корейшу, имевшего обыкновение встречать посетителей самой скотской бранью и даже побоями. Не любопытство, а все тот же страх, ощущение неверности, шаткости собственного бытия однажды погнали императора на окраину Петербурга, в лачугу гадалки Марфуши.

    Николай I явился к ней инкогнито, в старой офицерской шинели своего покойного брата Александра I.

    — Садись, не смущайся,— встретила его провидица.— Хоть лавка эта не трон, зато на ней безопасней и спокойней. Ты хочешь знать, сколько тебе осталось жить,— продолжала она.— Ну так слушай. Прежде чем придет весна, наступит твой последний час.

    Одного этого было бы достаточно, чтобы вызвать неудовольствие высочайшего посетителя. Когда же гадалка стала «читать его прошлое, говорить то, о чем, как полагал Николай, знал лишь он один, царь не выдержал. Отшвырнув старуху, он выбежал вон. Ей было открыто слишком многое. Николай I срочно вызвал к себе начальника тайной полиции, а через час у дверей лачуги остановилась темная глухая карета. Но посетители с угрюмыми лицами опоздали. Старуха была бы плохой прорицательницей, если бы не предвидела такого исхода. Лучшая петербургская гадалка, «киевская ведьма», как ее звали, сразу после посещения императора приняла яд. Так повествует об этом дворцовая легенда.

    В семье Романовых бытовало предание о предсказании отшельника Серафима Саровского. Предсказание это, касавшееся судьбы династии, было записано одним отставным генералом и по воле Александра III должно было храниться в архиве жандармского корпуса. Однако, когда было дано высочайшее повеление разыскать столь важный документ, его там не оказалось. Николай II, имевший достаточно оснований беспокоиться о будущем своей фамилии, продолжил поиски пророчества. В конце концов, искомую бумагу обнаружили в Департаменте полиции. Можно понять волнение, с которым царь читал строки, относящиеся к его правлению. В царствование сего монарха, гласило пророчество, «будут несчастья и беды народные. Настанет смута великая внутри государства, отец поднимется на сына и брат на брата…». Были там и слова, посвященные «войне неудачной», что могло быть отнесено к войне с Японией.

    Однако жажда пророчества и чуда во дворце не оскудевала: только бы обрести наконец верное слово о том, чего ждать завтра В атмосфере подспудной, но беспрестанной тревоги, в которой пребывала царская фамилия, от каждого убогого ждали пророчества, от каждого слабоумного — гласа свыше. Царь то прислушивается к речениям придворной дамы, в которую якобы вселился пророческий дух медиума Филиппа, то отправляется в Саров к некой ясновидящей Паше.

    О последней стоит сказать особо. Блаженная прозорливица Парасковия Ивановна из Серафимо-Дивеевского монастыря (Паша Саровская) за несколько лет (в 1895 году) предсказала рождение наследника престола, сына Николая II царевича Алексея Она же, как утверждают современники, за несколько месяцев предсказала начало русско-германской и Первой мировой войн.

    Во время путешествия по Японии в 1891 году, будучи еще наследником престола, Николай посетил известного буддистского прорицателя-слепца Теракуто, который предрек цесаревичу и всей его семье мученическую кончину, а также «великие скорби и потрясения его стране» Тогда же Теракуто сказал будущему царю, что на его жизнь вскоре будет совершено по-

    кушение — «и вот тому знамение: опасность витает над твоею главой, но смерть отступит и трость будет сильнее меча… и трость засияет блеском».

    Предсказанное свершилось буквально через несколько дней в Киото, когда фанатичный японец напал на цесаревича и ударил саблей по голове, но удар лишь скользнул, причинив неопасное ранение. Находившийся в свите принц Георгий Греческий изо всех сил ударил преступника бамбуковой тростью, чем спас жизнь Николаю. По возвращении наследника в Петербург император Александр III, выслушав рассказ об этом случае, выразил желание получить на время трость принца. Вскоре император вернул ее, но уже в оправе тончайшей ювелирной работы, всю осыпанную бриллиантами. Сбылось знамение, предсказанное японским мудрецом: трость оказалась сильнее меча, и трость засияла.

    В своих воспоминаниях известный английский прорицатель Хейро упоминал в числе своих клиентов и последнего русского царя,— зная интерес государя к разного рода предсказаниям, этому не приходится удивляться. Очевидно, Николай II был одним из целого ряда венценосных особ и ведущих политиков своего времени, обращавшихся к услугам Хейро.

    В последние годы жизни последнего русского царя самым близким к трону человеком оказалась легендарная личность — Григорий Распутин. «Ясновидящий и чудотворец»,— утверждали одни и приводили многочисленные тому свидетельствa. «Жулик и негодяй»,— возражали другие и ссылались столь же многочисленные факты.

    «При Дворе Распутин пользовался репутацией человека, обладавшего даром предсказывать события, облекая свои предсказания в загадочные формы по примеру древней пифии. Источником средств для Григория Распутина служили прошения разных лиц по поводу перемещений, назначений, помилования, которые составлялись на Высочайшее Имя и передавались во Дворец через его руки. В целях большей авторитетности Распутин поддерживал такие ходатайства при беседе с Их Величествами, облекая их в особые формы предсказания, подчеркивая, что удовлетворение этих просьб ниспошлет особые дары и счастье Царской Семье и стране.

    К сказанному выше необходимо добавить, что Распутин несомненно обладал непонятной силой воздействия на чужую психику, представляющей, возможно, разновидность гипноза. Так, между прочим, был установлен несомненный факт излечения им припадка «пляски святого Витта» у сына близкого знакомого Распутина — Симановича, студента коммерческого института, причем все явления этой болезни исчезли навсегда после двух сеансов, в ходе которых Распутин усыплял больного.

    Запечатлен и другой яркий случай проявления этой особенной психической силы Распутина, когда он был вызван зимой 1914—1915 года в будку железнодорожного сторожа Царскосельской железной дороги, где после крушения поезда лежала без сознания, с раздробленными ногами и с трещинами в черепе фрейлина Анна Александровна Вырубова. Около нее в то время находились Государь и Императрица. Распутин, подняв руки кверху, обратился к лежащей Вырубовой со словами: "Аннушка, открой глаза". И тотчас она открыла глаза и обвела ими комнату, в которой лежала. Конечно, это произвело сильнейшее впечатление на окружавших, а в частности на Их Величества, и естественно содействовало укреплению его авторитета.

    Вследствие своей религиозности Императрица не могла объективно оценить источники несомненно поразительного влияния Распутина на состояние здоровья Наследника и искала этот источник не в гипнотической силе, а в тех высших небесных силах, которыми был наделен, по ее глубоким убеждениям, за свою святую жизнь Распутин».

    Как бы то ни было, известно одно из пророчеств этого странного человека, оказавшееся истинным. «Пока я жив,— говорил он царице,— с вами всеми и с династией ничего не случится. Не будет меня — не станет и вас». Сейчас не так уж и важно, стояло ли за этими словами действительно предвидение, способность к чему он неоднократно демонстрировал.

       Информация давалась Немчину не изустными словами, а видениями — «ангел писал перстом на облаках». Несколько раз Немчин упоминает «горцев», приносящих России страшные разрушения — весьма вероятно, что подразумеваются роковые для нашей страны чеченцы. Далее говорится о великих бедствиях для мира — «большой войне креста с полумесяцем»; здесь снова полное совпадение с пророчествами Иоанна Богослова и Нострадамуса.

    После «карлика» Россией будет править «стремительный государь» (он же «великий всадник»). Вместе с ним появится «жена большого роста», которую Немчин именует еще и «златовласой женой». Вряд ли возможно появление в Кремле всадника на коне вместе с высокой блондинкой — это уже несомненное иносказание. Но всадник на белом коне, повелевающий грозными явлениями, ассоциирующимися с поражающими факторами ядерного оружия, встречается и в «Апокалипсисе». Правление «великого всадника» и по Немчину означает ядерную войну, которую прекратит «ангел бездны» — комета (это уже согласно Нострадамусу). У кометы Хейла-Боппа есть особенность — наличие спиральных рукавов в виде изогнутых хвостов. Уж не они ли — золотые вьющиеся волосы «жены большого роста»?

    «Стремительного всадника» убивают, «златовласка» уходит, война прекращается, комета продолжает свой путь. А в XXI веке будет «Великий Гончар». Ему суждено «долгое и блаженное правление», и с ним связан «золотой век» России. Судя по предсказанию, Россия не только возродится, но и будет как бы вылеплена заново. «Три ветви древа сольются воедино через 15 лет после бегства бесовского». Очевидно, здесь можно усмотреть вещее указание на то, что Россия, Украина и Белоруссия снова соединятся. Впрочем, не надо быть пророком, чтобы с уверенностью предсказать: История продолжается, Будущее грядет.

 

    Александр Борисов 



« »

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments