Skip to content

13.04.2016

ТАЙНЫ И ЗАГАДКИ — ПУТЕШЕСТВУЯ ВОКРУГ ЗЕМЛИ

Загадка власти в Японии: Народ и политика в безгосударственной нации К. ван Вольферен

VAN WOLFEREN KAREL. THE ENIGMA OF JAPANESE POWER: PEOPLE AND POLITICS IN A STATELESS NATION. — L.: MACMILLAN, 1989. 496 P.

Книга К. ван Вольферена, прожившего около 20 лет в Японии, на мой взгляд, — одна из лучших, написанных об этой стране. Помню, в какой восторг пришел А.А. Зиновьев, прочтя объемный реферат по «Загадке власти в Японии». «Вот если бы по каждой крупной стране была такая книга», — сказал он. Ван Вольферен предлагает совершенно иной по сравнению с устоявшимся взгляд на японскую реальность. Это взгляд европейца, но — изнутри, попытка объяснить японскую жизнь, исходя из нее самой, в соответствии с ее мерой, а не той, что навязывается извне.

В то же время это взгляд исследователя, не купившегося на то, как сами японцы хотят представить себя, финансируя западных ученых и журналистов. Важную роль в закреплении положительного образа Японии и ее системы играют иностранцы, особенно представители западной академической науки. Ни одна страна в мире не может сравниться с Японией по тем расходам, какие она официально несет на лоббирование в Вашингтоне. Японское правительство и корпорации нанимают лучших юристов и бывших членов президентской администрации, чтобы отстаивать свою позицию. Значительная часть академических исследований, проводимых западными учеными-японоведами, финансируется японскими учреждениями.

«Вопрос о том, что же побуждает японский народ к нынешней гонке, стал одной из международных головоломок. Ради какой конечной цели они отказываются от жизненных удобств и рискуют навлечь на себя враждебность остального мира?» Легко понять, что японцы хотят заработать как можно больше денег, но непонятно, зачем они направляют свои усилия на завоевание все большей части внешнего рынка, если это не ведет ни к росту их благополучия, ни к культурным достижениям.

Коллективную волю, которая доминирует в Японии, обычно преподносят как якобы благожелательную, ненасильственную и целиком определяемую уникальной культурой. Но это объяснение не отвечает на вопрос, откуда исходит политическая сила. «Власть, которая систематически подавляет индивидуализм в Японии, не опирается на утвердившийся в центре жесткий режим. Япония столь же отличается от коллективистских коммунистических государств Восточной Европы и Азии, сколь и от рыночных государств Запада».

Непонимание на Западе механизмов взаимодействия народа и власти, обеспечивающих устойчивое существование «недиктаторского коллективизма» в Японии, чрезвычайно затрудняет урегулирование отношений с этой страной, необходимость в котором возрастает тем больше, чем сильнее становятся трения в экономических взаимоотношениях с ней. Среди расхожих ошибочных представлений о Японии ван Вольферен выделяет два главных, мешающих странам Запада блокировать японскую «игру не по правилам». Прежде всего, это вера в существование ответственного правительства и в то, что эта страна имеет свободную рыночную экономику.

Система власти в Японии исторически сложилась так, что здесь нет социальной группы или слоя, стоящего над всеми остальными. Ныне наиболее влиятельные группы включают определенных министерских чиновников, некоторые политические клики и кучку бюрократов-бизнесменов. Есть еще много менее значимых групп, таких как сельскохозяйственные кооперативы, полиция, пресса и гангстеры. Все они — составные части системы (японской), которую, как подчеркивает автор, ни в коем случае нельзя отождествлять с государством. Упомянутые группы полуавтономны, и ни одна из них в полной мере не господствует над другими. Ван Вольферен пользуется термином «японская система», поскольку считает, что термины «государство» (state) и «гражданское общество» (civil society) не имеют никакого отношения к японской реальности и применение их к ней создает ложный образ, фикцию.

Другое заблуждение, определившее отношение Запада к Японии вскоре после войны, — это представление о ней, как о стране с «капиталистической, свободной рыночной» экономикой. Пример Южной Кореи и Тайваня, во многом повторивших японский опыт (даже в отсутствие ее культурных и психологических особенностей) и ставших индустриальными державами явно не под действием свободных рыночных сил, позволяет по-новому взглянуть на японское «экономическое чудо». Сила этих стран заключается в союзе бюрократии и промышленников.

Еще одна фикция, связанная с институтами государственной власти, — свободное волеизъявление народа, определяющее состав законодательного органа. Отсутствие свободы выбора проявляется хотя бы в том, что на протяжении всего послевоенного периода у власти пребывала лишь одна партия — Либерально-демократическая партия (ЛДП), и по этому признаку японскую систему можно было бы назвать однопартийной. Но и такое определение неверно, так как ЛДП фактически не является партией. Это в первую очередь, и главным образом, машина для сбора голосов избирателей. Деятели ЛДП обеспечивают себе большинство в парламенте не политическими лозунгами и программой действий в национальном масштабе, а с помощью махинаций, подчеркивая свои связи с правительственными кругами, от которых зависит значительная часть поступлений в местные бюджеты. Обычно ЛДП называют правящей партией, но это еще одна терминологическая ошибка.

Отсутствие вершины во властных структурах, нейтрализующей действие центробежных сил, связанных с противоречивыми интересами ведомств и групп, не вызывает тем не менее анархии в обществе. Поддерживаемый в нем порядок и дисциплинированность японцев выражены настолько, что возникает мысль о существовании какой-то другой политической силы, поддерживающей единство нации. Эту силу, цементирующую общество и лишающую его инициативы (оборотная сторона дисциплины), автор образно называет «железными объятиями» (an inescapable embrace) японской системы.

Японцев сызмала воспитывают в сознании, что их жизнь во многом устраивается другими. Почти всем совместным мероприятиям, будь то школьные вечера или осмотр цветущих вишен, предшествует такая кропотливая подготовка, и сценарий их проведения соблюдается столь неукоснительно, что внешний наблюдатель видит, прежде всего, их заорганизованность, убивающую всякое веселье. «То, что верно в отношении отдельно взятого японца — что он ведет себя так, будто постоянно в точности знает, какое пространство ему предназначено, — в общем, верно и в отношении японских организаций».

Современные политические системы, к которым Япония формально причисляет себя, основаны на представлении, что носителем суверенитета является народ, и фундаментальный принцип этих систем — отделение церкви от государства, ставшее результатом многовекового их противостояния в Европе и некоторых странах за ее пределами. Разумеется, японская система не может иметь такой фундамент, поскольку здесь не было и нет самостоятельного религиозного движения. Любой противник политического status quo в Японии оказывается в затруднении, какие именно институты власти и как надо менять, поскольку власть эта рассеяна и неуловима. Несогласные с режимом быстро обезвреживаются и предаются забвению, а если они слишком шумливы и не позволяют не замечать себя, то они ассимилируются естественным путем как действующая часть системы. «Объятия системы воистину железные: они простираются до таких институтов — рабочего движения, органов просвещения, прессы, которые в других недиктаторских обществах зачастую находятся в натянутых, если не открыто враждебных отношениях с общественно-политическим строем. Мы уже взглянули на прирученные рабочие союзы Японии. Столь же критически важны для выживания системы японские школы и газеты. Об исключительной широте ее объятий особенно красноречиво говорит включение в нее даже таких элементов, которые в других странах обычно считаются антиобщественными: речь идет о преступных элементах. Может показаться неприличным сваливать в одну кучу школьников, журналистов и гангстеров, но между японскими школами, газетами и организованной преступностью есть то общее, что они в высшей степени политизированы в качестве слуг системы».

В Японии имеется четко различимый правящий класс, состоящий из чиновников, высших представителей бизнеса и части ЛДП. Все они, прежде всего, администраторы. Причем в этом классе нет места для честолюбивых политиков. Это, строго говоря, не наследственный класс. Доступ в него довольно открыт, хотя и в меньшей степени, чем в первое десятилетие после Второй мировой войны. «Войти в сравнительно обширный администраторский класс Японии можно только по очень узкой лестнице от вершины школьной иерархии. Его раздирают внутренние конфликты, однако перед остальной частью общества он предстает поразительно единым фронтом. А так как его выживание зависит от выживания системы, его главная цель, не вызывающая разногласий, — это сохранение системы».

Японцев приучают воспринимать как естественный порядок вещей их одностороннюю зависимость от тех, кто стоит выше на социальной лестнице, и в итоге у многих развивается психологическая потребность в этом. Это вполне соответствует привнесенной конфуцианской идеологии, но в Китае философская мысль пыталась найти рациональное обоснование неравенства и преодолеть основное противоречие между необходимостью в иерархической организации общества (выведенной из исторического опыта) и необходимостью смягчить несправедливости, присущие такой системе. В Индии вопрос о том, как соотносятся осуществление власти и повиновение ей, также стал интеллектуальной проблемой, которая была решена путем обращения к религиозной санкции. В Японии же для обоснования неравенства отношений не потребовались ни религия, ни поиски рационального объяснения в виде какой-нибудь теории управления государством. Единственным его оправданием служит ссылка на доброту как неотъемлемое свойство человека.

При всей внешней открытости Япония до сих пор психологически изолированная страна. Наиболее ярко это иллюстрируется феноменом так называемых вернувшихся юношей (кикоку сидзо) — японских детей, которые некоторое время учились за границей, пока их отцы работали в заморских офисах своих компаний. Образование, полученное за границей (кроме приобретения знаний по техническим и естественнонаучным дисциплинам), обычно служит препятствием для работы в системе. Поэтому подростки, вернувшиеся на родину и продолжающие здесь свое образование, воспринимаются как неблагополучные дети. Мало того, что их не ценят за объем и новизну тех знаний и опыта, которые они по возвращении привносят в японские средние школы и университеты, они еще и сталкиваются с явной неприязнью окружающих, а в классе их часто изводят насмешками и разными выходками. В результате «в них неизменно поселяется чувство своей испорченности. Проблема настолько серьезна, что пришлось создать особые школы для перековки их в нормальных японцев. Их учителя жалуются, что они задают слишком много вопросов. За явное нежелание бесконечно и везде соблюдать школьные правила их клеймят как потенциальных нарушителей общественного порядка. Их заставляют следить за своей походкой и манерой смеяться, так как по этим признакам их могут тотчас же принять за изгоев в собственной стране. Компании стараются не принимать тех, кто жил за границей, опасаясь, что их поведение может расстроить работу коллектива».

В заключение ван Вольферен отвечает на вопрос, может ли положение измениться. Теоретически такая возможность есть. Характер системы, как показано в книге, в конечном счете определяется политическими отношениями. А ничто относящееся к политике не бывает окончательно необратимым. В принципе нет оснований утверждать, что японцы обречены всегда оставаться под политической опекой. Но ближайшее будущее не внушает оптимизма.

_______________________
_______________________________________________



« »

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments