Skip to content

08.08.2013

СЕРГЕЙ ХОРУЖИЙ: «РАЗМЫКАНИЕ СЕБЯ»

Изобретатель новой философской дисциплины — о постчеловеке и новой антропологии

Что предлагается взамен привычных базовых понятий? Переводчик «Улисса» и исследователь исихазма ругает технарский подход к осмыслению мира, использует естественнонаучные метафоры и объясняет суть синергийной антропологии.

Сергей Хоружий — один из самых своеобразных мыслителей нашего времени. Физик-теоретик по образованию и математик по роду основных занятий, он, не оставляя этих наук, стал философом, антропологом и богословом, исследователем православного аскетизма, автором многочисленных книг, среди которых «Диптих безмолвия. Аскетическое учение о человеке в богословском и философском освещении» (1991), «После перерыва. Пути русской философии» (1994), «К феноменологии аскезы» (1998), «Миросозерцание Флоренского» (1999), «Опыты из русской духовной традиции» (2005). Он известен как создатель новой философской дисциплины — синергийной антропологии.

Область его профессиональных интересов простирается от математики до художественного перевода — джойсовский «Улисс», переведённый им вместе с Виктором Хинкисом, стал в своём роде хрестоматийным фактом русской культуры. Сейчас он директор Института синергийной антропологии и научный руководитель Центра синергийной антропологии ГУ-ВШЭ, который создал в 2005 году на основе лаборатории с тем же названием, работавшей в составе Института человека РАН.

 Хоружий создал не просто философскую дисциплину (что само по себе редкость) и новый взгляд на человека (что редкость ничуть не меньшая), но и собственную уникальную культурную нишу, тему интеллектуальной работы, которую развивает уже второе десятилетие.

— Созданную вами дисциплину вызвало к жизни осознание того, что человек — чего классическая антропология не замечала — не константа, он меняется. Вы говорили, что в результате постмодернистской деконструкции классической модели человек оказался незнакомцем перед самим собой. Синергийной антропологии есть чем ответить на этот вызов?

— Эта наука, сразу скажу, отнюдь не формировалась в логике «ответа на вызов», она рождалась другими заданиями.

— Но, во всяком случае, есть же проблема: если старая модель не работает, значит надо предложить что-то взамен…

— Освоение реальности путём построения моделей — это не логика гуманитарного сознания.

— Что же, это ложная установка? Разговор о познании мира в терминах моделирования, освоения — тупиковый путь?

— Это установка технарская. В гуманитарной сфере она вульгарна. У неё есть своя законная сфера существования, где она потому и бытует устойчиво, что оказывается даже слишком эффективной.

 Отсюда головокружение от успехов: этот моделирующий разум, видя, как он эффективен, имел тенденцию экспансии на всё поле реальности вообще. А гуманитарный разум оказался в защитной позиции.

 Он понимал, что распространение всесильного моделирующего подхода на его область неправомерно, здесь эта эффективность должна отказывать. Но внятного ответа на эту экспансию он представить не смог. История гуманитарного познания, в отличие от естественнонаучного, выглядит в нашем веке совсем не триумфально.

— Кстати, почему?

— У них разная логика развития. Шаг в науке делается по закону отталкивания от предшественников; в искусстве — по закону их почитания, желания хотя бы отчасти достичь того совершенства творений, которого они достигали. Пресловутая парадигма поступательного прогресса не имеет отношения к философии и искусству.

 Но экспансия технарского разума приняла необоримый масштаб. Гуманитарное сознание имело свои резервации, где развивалось по собственным парадигмам и стратегиям. Но и они — даже не под напором технарского разума, а по своим внутренним причинам — увлекали к кризису. Установка перманентной критики себя в постмодернизме приняла явно гипертрофированную форму.

 Внешний фактор давления победоносного естественнонаучного разума всюду маячил на горизонте, хотя в разной мере. Отчасти это присуще американской интеллектуальной ситуации, отчасти — советской.

 В классической европейской культуре — меньше: там собственная ценность гуманитарной сферы, в общем, не ставилась под сомнение. А в Америке и России гуманитарное сознание явно вытеснялось с общественной сцены.

 Но были и внутренние причины, по которым оно развивалось отнюдь не триумфально, а в последние два-три десятилетия вообще оказалось близко к состоянию самоуничтожения.

 На личное же моё развитие наложились российские обстоятельства. В Советской России в условиях тоталитарного режима кругозор был искусственно ограничен — выход в широкую проблематику, которая в 60—70-е годы занимала европейский и мировой разум, в наших условиях был очень затруднён. Видеть вещи в такой перспективе для нас было почти невозможно, тем более в моей ситуации — человека, выбравшего естественнонаучную профессию. Я физик-теоретик по образованию, закончил физфак МГУ и всю жизнь проработал в Математическом институте Академии наук.

— Вы сейчас ругали технарскую установку по отношению к миру. Но в вас явно есть «внутренний естественник», естественнонаучное образование помогло задать вам естественнонаучную оптику. Как она внутри вас размещается?

— Я потому и позволяю себе решительные выражения в адрес технарского разума, что знаю его не извне. Я им владею, как всякий физик, вижу, где что работает, и знаю: применительно к такому предмету, как человек, его проявления, должны работать совсем иные модусы мышления.

— То есть тут естественнонаучная подготовка помогает?

— Любая широта помогает. В Институте философии работает по соседству со мной Владимир Иванович Аршинов. Он виднейший специалист по синергетике, тоже физик по исходному образованию, и мы с ним стабильно сотрудничаем: он регулярно делает доклады в моём семинаре по синергийной антропологии, рассказывая, как развивается синергетика.

 Здесь отношения вполне предметные. Я не раз писал, что у синергетических парадигм есть существенная общность с антропологическими. Но опять же всегда надо представлять сферу применимости каждого круга понятий. Любое понятие должно быть снабжено рефлексией своих границ.

 Я много занимался изучением исихастской (1) практики и реконструировал процессы в ней довольно детально. Это позволяет точно указать, в каких областях практики синергетические понятия отвечают характеру процессов и где они быть применимыми перестают.

Существо того, что предлагает синергийная антропология, более ясно очерчивается через то, чем она не является. Друзья-философы иногда мне говорят, что в этих размежеваниях я несколько огрубляю классическую философию и классическую антропологию, от которых мы сегодня уходим. Но ради отчётливости это бывает полезно.

 Так вот, в огрублённой характеристике созданием этой философии и антропологии была классическая европейская модель человека, стоящая на трёх фундаментальных концептах: сущность, субстанция и субъект. Главные её создатели и творцы — Аристотель, Декарт и Кант. Современная ситуация отличается тем, что все эти три фундаментальных концепта оказалось необходимо убрать со сцены.

— Вы говорите: эта модель перестала действовать. Но когда-то же она действовала, соответствовала антропологической реальности? Или она всегда была неадекватна?

— Разумеется, её долгое время признавали верной, отвечающей реальному человеку. Современное же её разрушение двигалось как развитием мысли, так и изменениями в человеке. Даже трудно сказать, что было более существенным, оба фактора были мощными и действовали одновременно. Перемены в антропологической реальности выявились особенно в опыте мировых войн, тоталитаризма, новейших экстремальных практик. Этот опыт показывал: человек обнаруживает свойства, противоречащие тому, что о нём говорит классическая антропология.

— Что же, катастрофы прежних веков не выявляли этих уязвимостей в классической модели? Ведь преизрядно было и войн, и других бедствий.

— Да, но те события можно было интерпретировать и в ином ключе. Кант — довольно поздний автор, это уже грань XIX века, и тем не менее именно его редакция классической антропологии — самая безоблачно-оптимистическая из всех. Даже не в плане надежд: она законодательно оптимистическая, она выдвигает категорические тезисы, в которых этот оптимизм оформлен и закреплён.

 Кант утверждает: человеку по самой его природе предопределено стремиться к высшему благу. Кант был не страус, прячущий голову в песок; он писал тексты и по практической антропологии, и по политической философии, то есть учитывал всю наличную реальность своего времени — и нашёл эту реальность вполне укладывающейся в его оптимистическую картину.

 Однако же после Второй мировой войны пришлось решить, что реальный облик человека не только не укладывается в такую картину, а, скорее, просто не имеет с нею ничего общего.

_______________________________________________________

(1) Исихазм (от греческого hesychia — «спокойствие, тишина, уединение, отрешённость») — мистическая практика православных монахов (исихастов), в которой применяется безмолвная молитва ради созерцания Божественного света (Фаворского света, который исходил от Христа при преображении на горе Фавор).

ОКОНЧАНИЕ: http://trassa.dreamwaver.org/sergey-horuzhiy-razmykanie-sebya-2/



« »
1 Comment Post a comment

Trackbacks & Pingbacks

  1. Аноним

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments