Skip to content

03.05.2012

ЕСТЬ ЕЩЁ ТАКИЕ МЕСТА НА ЗЕМЛЕ …

Королевство Мустанг

— Ты окружен изнутри, приятель. А мелкие особи, которые захватили пространство вокруг твоей жизни, — ничто. Они живут в страхе и ненависти. Их среда ограничена стремлением защитить свое место. Разговор с ними должен быть обращен не к ним, а к тем, кто их не принимает. Это единственный способ быть услышанным. Правда, услышанный собеседник для них всегда враждебен. Они это чувствуют и защищают ареал обитания пустотой. Все, что за границами пустоты, — чужое и опасное. Ты им не нужен. Зачем же они тебе? Они будут стерты из памяти в тот момент, когда перестанут доставлять дискомфорт, как больные зубы. Важно найти, с кем можно объединиться внутри себя. Ты там не один. — Господи! Ты объясняешь их необязательность в твоей жизни, значит, ты о них думаешь. 

 Кто открыл Непал

В 1982 году попав в Непал с первой советской экспедицией на Эверест, я понял, что вернусь сюда, если даст Бог, и не раз. Туристов тогда было мало. По улицам Катманду и соседнего Патана, представляющих собой музей архитектуры и скульптуры, не торопясь ходили симпатичные пестро одетые женщины и доброжелательные мужчины. Игрушечные дети с подведенными глазами весело таращились на редких иностранцев. Зацепившиеся за время хиппи — постаревшие дети цветов — сидели (а по ночам лежали) на живописных площадях, на цоколях храмов, не торопясь курили, что придется, и наблюдали за бытом фантастического города, где обитала живая богиня-девочка кумари, осуществляющая свою неземную миссию до первой крови, а потом превращавшаяся в обычную невесту, и висел единственный светофор, скорее как аттракцион, поскольку под ним на тумбе стоял полицейский в шортах, разгонявший редкие машины, водители которых были совершенно очарованы непонятным зрелищем — переменой красного, желтого и зеленого у них над головой. 

Веселые базары за копейки торговали всем, чем богат Непал: от павлиньих перьев, изогнутых ножей кукури до маленьких бронзовых фигурок Будды, богини Тары, Ганеша со слоновьей головой и прочими, покрытыми пылью веков артефактами.

— Это старая фигурка? — Очень старая. Триста лет. — А мастер еще жив? — Жив, — радостно сообщает непалец. — На соседней улице живет. А вот эта действительно древняя, — и он достает из мешка другую чудесную скульптурку, того же, впрочем, автора. Долгое время, до середины прошлого века, Непал для иностранцев был закрыт. Отгороженный от всего мира с севера Гималаями, с юга непроходимыми болотами, буквально кишевшими тиграми, он жил замкнуто, избежав колонизации и набегов.

Первые европейцы появились там лет шестьдесят назад в значительной степени благодаря нашему соотечественнику, русскому дворянину из Одессы Борису Лесиневичу. (Книгу о нем «Тигр на завтрак» прекрасно перевел отец нашего командора Сережи Вертелова.)

Борис — бывший курсант морского кадетского училища; сын известного на юге империи конезаводчика; младший брат двух белых офицеров; танцовщик Одесской оперы; солист дягилевского балета; дублер Леонида Мясина; популярный гастролер по странам Дальнего Востока и Южной Азии, осевший на время в Индии и основавший там знаменитый «Клуб 300», куда стекалась высшая знать страны и важнейшие персоны из английских колонизаторов; великолепный охотник на тигров и организатор королевских охот; друг индийских магараджей и королей Непала, основатель и строитель в Катманду первой гостиницы с горячей (!!!) водой; инициатор допуска в Непал иностранцев; благодетель для восходителей на непальские восьмитысячники (нашим альпинистам он тоже помогал), авантюрный аграрий, привезший в Непал для разведения клубнику и белых английских свиней; покровитель и товарищ летчиков Второй мировой войны, с риском летавших в Гималаях; человек, чье участие в восстановлении законной власти его друга короля Трибхувана и низложении клана потомственных премьер-министров династии Рана оценивают (те, кто знает) очень высоко.

 Он еще и ром изготавливал — «Кукури», вполне пристойный. Правда, и винокурню, и гостиницу он в конце концов потерял, но не особенно печалился. Деньги были для него не так уж важны. Во время первой нашей экспедиции на Эверест Борис был жив и бодр, но мы не встретились. Жаль.

Оправдание пути

Беспокойство — вот беда. Лишь несколько раз в жизни меня посещало ощущение покоя, но я не помню, в каких обстоятельствах. Скорее всего, при невозможности выбора. Не во внешнем мире, а в глубине души. Неосознанное его отсутствие вынуждало предпринимать действия, за результат которых ответственность, без сомнения, хотя и не без страха, полностью ложилась на меня. Да по существу, ни при каких условиях никто, кроме меня, не ответит за мой выбор или невыбор. Обстоятельства предлагают модели поведения, а Бог дает право отказаться от сомнительного и случайного. Пользуйся. Не можешь верить в Бога — твоя воля. Но доверяй Ему. Ошибка тоже верное решение, если она нанесла урон только тебе. Может, никто, кроме тебя, ее и не узнает. Но ты о ней помни и иди. Путь равен цели или превосходит ее достоинством. Единственный способ движения — преодоление. Единственный способ преодоления — движение. Нагнись, если упало. Кому поднять, если не тебе? Не оглядывайся, видит ли кто. Видит. И ты видишь. Не хочешь жить в мире упавшего — нагибайся и поднимай! Переставляй ноги, переставляй.

Пот заливает глаза, солнце палит, рюкзак с камерами оттягивает плечи. Иди, дорогой, иди. Никто тебя не заставлял за пять-шесть дней пройти по Гималаям сто примерно десять километров на высотах до четырех с половиной километров. Хотел попасть в Мустанг — иди.

Какое счастье!

…Друг Витя Такнов позвонил и голосом профессора из «Осеннего марафона» весело произнес:

— Михалыч, вы готов?

— Готов, — ответил я голосом Бузыкина.

— Поехали покупать трекинговые ботинки — это главное. Идти будем ногами.

Такнов — мастер жизни, и у него шило в том месте, откуда растут крылья у нашей власти. Он носится по миру, все пробуя и во всем участвуя. Когда он успевает заниматься своими делами, неизвестно, но судя по нашим ежегодным вылетам в экзотические места планеты, куда он меня приглашает гостем, все у Такнова получается. Со времени нашего знакомства на Мадагаскаре прошло чуть не полтора десятка лет. Мы не омрачили нашей дружбы ни одним неловким жестом или словом. Разве в начале, когда я на свой манер постриг Витю тупыми ножницами возле какой-то хижины, которую охранял высокий черный человек в набедренной повязке и с боевым копьем. Но генетически добрый Такнов был великодушен.

— Михалыч, московский парикмахер спросил, кто так удивительно меня постриг. Я сказал, что визажист из Антанариву. А что, говорит, у них так носят?

Амуницию помогал нам выбирать Андрей Андреев, опытный горный турист и альпинист, третий участник предстоящего путешествия. Пока мы мерили кроссовки, скупали термобелье и непромокаемые штаны, четвертый участник нашей небольшой команды, мой другой обаятельный и обязательный друг Эдик Блинштейн озадачивал родную Одессу списком совершенно небывалых в городе предметов.

Он приехал в Москву с грамотным рюкзаком, в котором было все необходимое для ходьбы по горам в достойном обществе, фото- и видеокамеры, лекарства от всех известных ему, слава богу, понаслышке болезней и приличный наряд для приема у короля.

У Такнова был американский армейский мешок и небольшой рюкзачок с необходимым для дневного перехода. У меня такой же мешок и рюкзак с фотоаппаратами и объективами. Уже в московском аэропорту я понял, что оборудования я набрал без всякой скупости.

Зимой — животное, летом — растение

Нам повезло с погодой, мы ждали ее полдня. Самолет летел по ущелью. Через двадцать минут после взлета из райской теплой Покхоры, где предприимчивые русские авиаторы катают на мотодельтапланах туристов, показывая им Аннапурну (8091 м), которую и так хорошо видно с земли, мы, изрядно проболтавшись в воздухе, развернулись в расширении ущелья и против хорошего ветра сели у подножия знаменитого и коварного восьмитысячника, первого покоренного человеком в 1950 году и унесшего жизни сорока процентов тех, кто пытался на него взойти.

В Джомсоме был настоящий аэропорт с бетонной взлетной полосой, вдоль которой протянулась главная улица с пыльной мостовой, по которой бродили навьюченные мулы и носильщики, навьюченные все же несколько меньше. Здесь можно докупить что-нибудь из несложного оборудования и посидеть в харчевне перед дорогой.

Вещи мы свалили прямо на улице пред входом в заведение друга Вертелова. Сверху этой яркой и привлекательной кучи я положил свой драгоценный рюкзак с фотоаппаратами.

— Не сопрут? Сережа рассмеялся. — Исключено! Чтобы из-за такого пустяка, как вещь, какой бы дорогой она ни была, портить хорошую карму. Нет. Мы в нашей стране про хорошую карму знаем мало, поэтому время от времени я выхожу из дома от стола и воровато посматриваю за вещами. Лежат!  Наверное, у них здесь хорошую карму зарабатывают трудом, примерным нравственным поведением, культурой и чистотой помыслов, поэтому ею дорожат. У нас же она прет из земли на манер нефти или газа ввиду поразительной исключительности российской жизни, и мало кто заморачивается по поводу ее сохранения. Купить можно. Или — тоже — украсть.

— Здесь живет доктор с сушеными чудодейственными червячками? — спрашивает Такнов.  — Здесь, — отвечает Вертелов. — Правда, это не червячки, а такая штука, которая половину года растение, а другую половину — животное. — Не может быть! — восхищается Витя. — И от всего помогает? Ему с его темпераментом надо, чтобы от всего буквально.

Эта шутка природы невероятно знаменитая в восточной медицине произрастает-проживает в диких местах на больших высотах (около пяти тысяч метров). Ее немного, собирать ее сложно, и ценится она как мощный адаптогенный препарат. Зовут это чудо на латинский манер кордицепс (cordyceps). Спора гриба проникает в личинку и зимует, как животное, а весной, убивая свое убежище, реализует себя как растение, выбрасывая из-под земли пару ножек, напоминающих свернутые листочки.

— Сколько, сколько? — переспросил я, когда приехавший на мотоцикле доктор в малиновой одежде сказал, во что нам обойдется ложка толченого кордицепса. — Иди, Михалыч, лучше выпей бесплатного самогона, настоянного на «червячке».

Я вышел в соседнюю комнату, украшенную панорамой Лхасы и портретом далай-ламы, и выпил. Самогон был слабоват, с землистым привкусом. Присоединившаяся компания тоже поправила иммунитет и, попрощавшись с улыбчивым доктором в золоченых очках, за посильные уже деньги снабдившего нас порошками от возможных и нажитых болячек, отправилась к вещам и машине, которая доставит нас к границе с Мустангом, в деревню Кагбени.

Трактир «Боб Марли» в Гималаях

Серое, серое, серое. Пасмурный день лишил красок землю, горы, воду, небо. Только выкрашенные в пестрые цвета черепа животных — обереги на редких столбах или у жилищ раскрашивают пейзаж.

Караван из наших семи мулов, груженных едой, водой, кухонной утварью, палатками и вещами, которые не пригодятся во время дневного перехода, вместе с поваром Пасаном Шерпой, помоганцами Пембой Шерпой и Мингмаром Шерпой отправился к месту ночевки еще утром. Сардар, управляющий всем нашим отрядом, главный дипломат и церемониймейстер, обаятельный и деловитый Анг Дава Шерпа поехал с нами в китайском фургончике. Чудесный Дава выделил мне в помощники «фотошерпа» по имени Карма. Хороший Карма был получен мной без всяких усилий.

По дороге к ночлегу мы делаем приличный крюк в гору к Муткинатху («Место очищения от греха») — большой деревне с двумя монастырями: буддийским и индуистским. Пока ребята идут смотреть и встречаться с монахами, мы с Вертеловым и Кармой оседаем в ресторанчике «Боб Марли», основанном пионерными хиппарями, которые давно облюбовали это место в горах и среди гор, где, глядя с балкона на белые вершины, хорошо было «поторчать» (как говорили тогда) и подумать о безнадежной ненужности того, без чего нельзя обойтись. Мы сидели с кружками горячего чая и, глядя в окно на день, медленно ныряющий в ночь, постепенно обретали чувство, что там, за гигантским зубчатым барьером, окружающим нас со всех сторон, ничего нет.

— Наверное, это потому, что ты здесь на месте. Хороший Карма на всякий случай улыбнулся. Як — олень, а не корова

Содержание каждого дня в Мустанге до самого Ло-Монтанга — дорога. Точнее, путь, потому что местами даже тропа видна не отчетливо. Просто ступаешь по гигантской осыпи, аккуратно ставя те самые трекинговые ботинки на косой склон, чтобы не скатиться часом далеко вниз, в плоское ложе реки Кали-Гандаки. (Кали — богиня смерти и разрушения, но сейчас, до периода дождей, она, надеюсь, не опасна.) По широкому, частью высохшему дну шагает наш караван, а мы, избегая бродов в холодной воде, карабкаемся по горам. Иногда останавливаемся, чтобы поднять глаза и восхититься. Попытка применить слова для описания собственных ощущений — слаба. Слова мои конкретны и обозначают, в лучшем случае, узнаваемые образы. А тут непостижимый Образ. Огромен, суров, причудлив, недвижим и живой.

Маленькие придорожные ступы, окрашены, как горы, — темная, белая, охра. Орел летает внизу в прозрачном мареве. Река серебрится, синеет гора, и ослепительные снежники кружат над горной деревенькой Тангбе с крохотной изумрудной плоскостью рукодельных полей, которые кормят трудолюбивых и непритязательных людей, как везде здесь, бедно, но чисто одетых, скудно живущих, но вырастивших в суровых Гималаях добрые души и исповедующие твердые устои, помогающие им принимать тех, кто пришел с миром (пусть со своим), и легко терпеть их.

Выживание в этих местах требует усилий и стойкости. Еда скудна: чечевица, ячмень, рожь. Коровы — священны. Свиней нет. Тощеватые овцы и козы, да еще яки. Они дают молоко, масло, шерсть. Мясо у яка вкусное, но не корова ли он? В девятнадцатом веке ламы решили, что он будет считаться оленем, и теперь он пополняет рацион. Зимы здесь суровые и ветреные. Дома холодные. Топлива мало. Дрова для очагов собирают весь теплый сезон и хранят на плоских крышах каменных или глинобитных домов с земляными полами.

«Жир дикого кабана»

Спуск опаснее подъема. К тому же в крутую гору можно въехать и на лошади, если есть свободная. Сидишь, качаешься, придерживая фотоаппарат, и с завистью смотришь, как коновод Биджай, навьюченный рюкзаком, обутый в китайские кеды, без устали тянет за повод ленивую Кумари. На спусках спешиваешься — опасно. На прямых и пологих подъемах тоже пешком — перед лошадьми неудобно. Так большую часть пути они и прогулялись без груза. Утром все наши животные выстраиваются во дворе, и каждому мулу или лошади погонщики вешают индивидуальный мешочек с кукурузой. Никаких споров.

Спуск к Чусангу был так крут, что я отдал для сохранности камеру Даве, и все равно натерпелся страха. Вокруг одного из старейших поселений Мустанга сохранились дома-крепости. Улиц нет, только проходы, годные для человека и навьюченного мула. Здесь растут деревья и течет ручей. Стены гор изрыты древними пещерами на такой высоте, что не возьмешь в толк, как туда попадали люди, а столетняя, верно, красавица с единственным зубом строптива и фотографироваться не х.

Эдик дает ей денежку просто так, и мы уходим. Бабушка догоняет нас: давайте, фотографируйте! Подачка, дескать, не нужна, если деньги получены, работа должна быть выполнена.

Я заплатил деньги Эдику и снял их вдвоем. В «гестхаузе» аншлаг. Нас положили за  фанерной перегородкой в столовой, где чужие шерпы играли в карты, не давая спать. — Это не настоящие шерпы, — сказал Эдик, — наглые и крикливые. Наверное, они потомки бедных одесских родственников Бориса Лесиневича.  — Дай им сала, — посоветовал Витя, — и они угомонятся, вспоминая родной Привоз. Кстати, о сале…

Тут пришел Дава и утихомирил картежников, а сало Эдик уже достал, Сережа вытащил ром «Кукури», Такнов — бородинский хлеб. Понимаете? — Это что? — спросил Дава, закусывая салом с хлебом. — Жир дикого кабана, — перевел Сережа. Пришлось выпить за переводчика. Пришел делегат от чужих шерпов. Попросил Даву нас утихомирить.

Несуны

Густо-синяя туча накрыла светло-серую скалу. За деревней Чейле, примостившейся на скале над Кали-Гандаки, крутой подъем по уступу глубочайшего каньона. Огромные каменные ступени, вырубленные в скале, — единственный путь к деревне Самар. Вид красного каменного «сфинкса» у крохотного поселения Гьякар, куда ведет умопомрачительный подвесной мост над ущельем, отвлекает от усталости, но не облегчает ее. Хороший Карма забрал рюкзак, чтоб я шел налегке. Витя и Эдик тоже освободились от лишнего груза. Сережа и Андрей, который выбирал нам ботинки (хорошие, кстати), со своими рюкзаками замыкают шествие. Шерпы же и коноводы шагают легко, словно на них не висит наша тяжелая поклажа.

Здесь грузы носят с детства. Ладные мужчины и женщины затаскивают на эти заоблачные высоты все необходимое для жизни — от еды до строительных материалов. Собственно, сейчас мы идем по старому торговому пути. Раньше караваны мулов и носильщиков шли из Мустанга с солью, а возвращались с рисом и другими товарами. Дети с малых лет приучаются носить грузы и ходят с ними, как без них. Женщины грузоподъемностью не уступают мужчинам. Прекрасная Лакшми на наших глазах заполняла водой кубовый бак на крыше трехэтажного дома в Ло-Монтанге, таская по лестницам сорокалитровые канистры, закрепленные лобным ремнем, и неизменно улыбаясь, как, впрочем, все, кого ты встречаешь. Улыбаются дети, мужчины, женщины, старики, которых здесь много, хозяева гостевых домов, монахи, ламы, наследный и не наследные принцы, и даже собаки от огромных пыльных тибетских мастифов до маленьких мохнатых апсо. Здесь никто не просит милостыню, здесь милость Божью зарабатывают чистым сердцем, верой и трудом.

Пройдя мимо дома, где вахтовым методом два брата живут с одной женой (то один, то другой поочередно уходят пасти скот на высокогорных пастбищах), мы оказались в Самаре в гостевом доме Намгяла Гурунга. Нам достались крохотные чистенькие комнатки с изрядным количеством китайских одеял и роскошным видом из оконца на снежники Дамдар Химал массива Аннапурны и на пик Тиличо, под которым расположилось высокогорное озеро, принимающее лавины и айсберги. На первом этаже стояли столы с лавками, горел очаг, и красавица-хозяйка в высокой ступе сбивала масло. Было тепло и уютно.

Нездешняя девочка Тенсинг

— Хорошо бы курочку, — мечтательно сказал Такнов, который вообще-то ест, что дают, но всегда мечтает о несбыточном.

— Тут я встретил старую знакомую, — Эдик галантно ввел в кухню симпатичную сестру хозяйки, которая держала в руке общипанную курицу.

Я вспомнил встретившихся нам в Джомсоме двух носильщиков с набитыми живыми курами клетками за спиной и понял, что они проделали неблизкий путь. Прекрасный вкус сваренной птицы свидетельствовал о жизни на природе, а крепость и жилистость свидетельствовали, что жизнь эта была долгой и счастливой. Витя предположил, что курица пришла к столу своими ногами. Добрая, однако, чарка рома «Кукури» и высота 3700 м объединила гостей и хозяев в радости. Скоро из соседних домов подтянулся самарский ансамбль песни и пляски в составе шести женщин. При свете крохотной лампочки, присоединенной к автомобильному аккумулятору, заряжаемому днем от солнечной батареи, они стали искренне петь монотонные песни, ритмично двигаясь по кругу.

В углу за столом сидела дочь хозяев — Ламу и Нямгала — маленькая Тенсинг и тихо наблюдала за происходящим.

Закончив программу, женщины сели на лавку рядком, но тут вышел Эдик и, найдя на своем айфоне подходящий репертуар, пригласил всех дам на танец. Когда отзвучали неизвестные в этих местах «шаланды, полные неведомой кефали», в исполнении одесского шансонье Валика Кубы, он снял шапку и обошел участников экспедиции. Ансамбль принял гонорар достойно.

Утром трехлетняя очаровательная Тенсинг молча смотрела сквозь стекло окна в горы. Потом она повернула голову и сквозь стекло объектива стала смотреть в меня.

Никогда раньше я не видел у ребенка такого взгляда.  — Может быть, она только внешне маленькая девочка, а чужого опыта у нее больше, чем у нас, — сказал Сережа.  — Чужого опыта не бывает.  — Это уже ее опыт. — Ты веришь в реинкарнацию?  — Я тебе рассказывал о брате Цаванга, не наследного принца, у которого мы будем жить в Ло-Монтанге. Его младший брат Карма — реинкарнированный большой желтошапочный лама. Кстати, имя нашей красавицы означает «Внемлющий Будде». Тенсинг соскочила со скамейки и, радостно улыбаясь, побежала навстречу маме, которая принесла лепешки для завтрака.

Кайлаш в пещере

Вертелов подошел к можжевеловому дереву с тремя мощными ветвями в виде креста, повязал на него белую шелковую полоску — кату и прижался надолго к толстому стволу.

— Это мой Вифлеемский дуб. Я с ним здороваюсь и прощаюсь. Что-то в нем есть.

Можжевельник стоял один на четырехтысячном перевале, осеняя своим крестом весь невиданный горный мир.

Мы сошли с основной тропы. Предстоял почти отвесный пыльный спуск метров на триста по вертикали, а потом подъем в пещеру, где в девятом веке пребывал Падвасамбхава (гуру ринпочи — драгоценный учитель), который принес буддизм из Индии в Тибет. Несколько раз он хотел построить монастыри, но Демон всякий раз их разрушал. И он решил уничтожить Демона, но для этого надо было копить силу и концентрацию. В пещере он провел много лет, медитируя и творя темный (без света) ретрит. Демона он убил и из кишок его сотворил самую длинную молельную стену в районе селения Гами, а горы вокруг окропил его кровью.

Скалы Дагмар вокруг стены действительно окрашены мощными охристыми вкраплениями, а ступа у подножия, сложенная из их камней, столь совершенна и уместна в пейзаже, словно создана самой природой. Но это мы увидим завтра, а сейчас под палящим солнцем добрести бы до пещеры. Ох, кто сказал, что спуск легче подъема, особенно если после него опять подъем? Спутники машут мне руками — они уже там. Над ними трепещут сотни флажков с молитвами, у входа лежат добродушные собаки с красными тиками на лбу.

Внутри пещеры, украшенной красочной буддийской символикой, сталактит, напоминающий священную гору Кайлаш, которая является центром мироздания для трети населения земли, исповедующей индуизм (хинду), буддизм, джайнизм и бон. Вокруг Кайлаша в пещере тоже совершают обход — кору.

— А сколько километров надо пройти, чтобы совершить кору вокруг большого Кайлаша?

Мы лежим без ног на лавках в странноприимном доме рядом с монастырем Сянгбоче, и заботливый повар Пасан Шерпа приносит еду и чай.

— Полсотни километров с перевалом выше пяти километров.

— Посильно. А сколько нам сегодня идти до Гами?

— До позднего вечера, — улыбается Вертелов. — Там в доме моей сестренки есть теплый душ. Если солнце нагрело воду. Можем остановиться раньше, в Челинге, там в монастыре хранятся отрубленные руки монахов, написавших священные книги.

— Пойдем до Гами, — сказал Витя.

Лучший вид в Гималаях

На крутом и длинном подъеме на перевал Ньи мы взгромоздились на лошадей, которые, несмотря на привычку к нагрузкам, останавливались как часы на каждом двадцать четвертом шаге для передышки, словно у них заканчивался завод. После отдыха они делали очередные двадцать четыре шага и снова замирали.

«Остановись! Оглянись! Это лучший вид в Гималаях!» — прочел я кривоватую надпись на стене пустого домика пастухов. Я остановил Кумари — так божественно звали мою сивую кобылу — и посмотрел назад. У меня перехватило дыхание. Массив Аннапурны, полуцирком ограничивающий пейзаж в лучах ускользающего солнца, стереоскопично светился всеми суровыми красками, доступными Гималаям, — от темной охры величественно смятого занавеса и сине-серых кулис до сверкающего на лиловом, почти небесном фоне ослепительного снежного венца. В центре композиции, много ближе задника, на одинокой скале покоилась одинокая, остро освещенная руина Дзонга — старинной цитадели. В правом нижнем углу картины, уже в тени, словно подпись, стояла маленькая красно-белая ступа. Знак участия. Мы всё еще здесь. На земле.

Я свистнул. Все оглянулись и замерли. Ненадолго. Спасибо тебе, Господи, за глаза, которые это видели, и за уши, которые слышали движение воздуха под названием ветер.

На перевале (4100 м) нас чуть не сдуло. Гирлянда флажков, которыми он украшен, выгнулась в дугу строго горизонтально. В заходящем солнце органными трубами светились белые и голубые отроги. Лошадей мы отпустили и шли дальше, предвкушая душ, который обещал Сережа в доме его названой сестрички Тари (разумеется, племянницы короля).

У Вертелова везде по тропе друзья и «родственники». Они обнимают Сережу при встрече искренне. Сейчас я написал глупость. Они его просто обнимают. Потому что всё они делают искренне. И наивно. Здесь никто не подвержен «синдрому барабана», когда испытываешь неловкость за движение, слово или мысль, которые оказываются категорически некстати в природной среде (пусть они выглядят привычными и даже приемлемыми в нашей обычной, выстроенной из композитных материалов, отношений и чувств, жизни). Здесь все естественно. Мне так кажется. Мне так хочет казаться. Мне необходимо, чтобы так казалось. «Пока», однако, шепчет демон сомнений, которого я не убил в себе, и хотя он по знакомству не мешает мне строить храмы отношений с привлекающими меня людьми, но мешает чувствовать полное счастье от рассеивания в других. Надо бы построить длинную стену, отгораживающую от него. Но есть ли такая длина?

Мустанг я ощущаю как пространство для душ, открытых не тебе, так горам; так живому; так живым; так богам; так Будде Шакьямуни; так твоим святым, которые, раз тебе, ими принятому с дороги, так и им святы…

108

После смерти Будды последователи и ученики разделили мощи на 108 частей и замуровали их, построив 108 ступ в Индии, Тибете, Непале, Бутане, Шри-Ланке… Войти в ступу нельзя, она сложена без полостей и представляет собой алтарь. А храм вокруг: горы, небо, воздух, земля. Сто восемь — священное число. «1» означает — ты один, ты единственный. «0» — ничто. Реинкарнация выбирается через пустоту. «8» — знак бесконечности.

Теперь ступ, или по-тибетски чортанов, многие тысячи. В святых местах, вдоль троп и дорог, в монастырях, в городах. Парадный вход в столицу Мустанга украшает целая аллея ступ.

Праздник

Три дня в мае (ламы подсчитывают, в какие именно дни) длится главное на протяжении пятисот лет событие в Мустанге — праздник Тиджи — избавление от Духа Зла.

В Ло-Монтанге в это время людно. Из горных деревень, из пещерного до сих пор обитаемого города Гарфу, из селения кузнецов, где обитатели держат единственную курицу не для еды, а просто так, со всей столицы, огражденной крепостной стеной и густо населенной чуть не тысячей человек, живущих на глиняных и каменных домах, разместившихся на узких улицах-лабиринтах, зрители стекаются на крохотную, мощенную камнем прямоугольную площадь, ограниченную трехэтажным «дворцом» короля с одной стороны и, чуть поменьше, хоромами его сестры, матери нашего друга Цаванга (где мы, кстати, и квартируем), с другой. Зрители рассаживаются на земле по периметру и наблюдают за трехдневным действом, которое повторяется из года в год с пятнадцатого века в одних и тех же декорациях (город и горы не изменились) и костюмах. Диковинные маски и яркие одежды целый год хранятся в королевской кладовой для одного дня. Для одного, потому что каждый из трех дней наряды меняются.

В первых рядах зрителей стриженые мальчики в темно-бордовых монашеских одеждах. Взрослые монахи сидят на помосте под огромной танкой — буддийской иконой, специально вывешенной к празднику, дуют в гигантские трубы, бьют в тарелки и барабаны или просто наблюдают своих товарищей, которые, несмотря на страшные маски, вызывают радость и восхищение.

Ведет эту службу-спектакль высокий красивый монах, который, готовясь к ритуалу, постился и медитировал три месяца, три дня и три часа. (Наверное, насчет трех часов я приврал, но получилось красиво.)

Трубы монотонно и непрерывно ведут свою тягучую партию. Участники пластично двигаются в говорящем (для посвященных) танце, порой замирая в неузнаваемых позах. Само Зло олицетворяет тряпичная кукла без лица, вокруг которой и ходит «хоровод» и которую время от времени главный на празднике монах колет трехгранным маленьким кинжалом пурба.

Важные зрители сидят рядом с ламами и ничем не отгорожены от народа. Король в этот раз не присутствует, но есть наследный принц и бояре, главы семи важных семей, — все в роскошных меховых шапках. Среди них в ондатровой ушанке улыбчивый глава лейб-медиков и духовник короля лама Гияцо. Мы познакомились накануне. Его отец основал школу травников, в которой аккуратно одетые в синюю форму дети начинают учиться лет с семи и не прекращают никогда. Младший брат его — лама Тенцинг — лучший доктор королевства, теплотой и лучезарностью немедленно вызвал доверие. У меня.

— Скажи, ну что он узнает по пульсу? — подозрительно спрашивает Эдик. — Мы поднялись на четыре километра, организм в стрессе… — Все узнает. 

Лама взял левое запястье, потом правое. Потом две руки одновременно. — Вы здоровы, но не спали два дня. Я принесу травы, попьете на ночь. — Потрясающе! — сказал Эдик. — Преклоняюсь! Как он узнал по пульсу, что я двое суток не сплю? Вечером лама Тенцинг принес нам травы. — Вы можете помочь при любой болезни? — Я могу помочь вам, чтобы вы помогли себе во многих случаях. Но если необходимо хирургическое вмешательство, надо ехать в госпиталь в Гамии.

Утром третьего дня праздника нас принял король. Пройдя по разгороженной простыми занавесками большой избе с земляными полами, мы поднялись по деревянной лестнице в горницу приемов с железной печкой- буржуйкой посередине. Большая панорама Лхасы, плюшевый коврик с конем, две лавки и стол на деревянном (!) настиле — вот и все убранство покоев. Король и наследный принц повязали нам на шеи белые каты, спросили о самочувствии в высокогорье и пожелали удачи. Визит к монарху вообще-то, пусть небольшая, но статья дохода королевской казны, но Вертелову как министру связи двора и его друзьям рукопожатие — бесплатно.

Последний день Тиджи клонился к закату. Главный монах с нарядными помощниками загнали Зло в керамические кубики на подносе, и яркая процессия двинулась на окраину города, метров за сто от площади. Впереди монахи в шлемах с малиновыми гребешками, за ними принц и бояре в меховых шапках, за ними оруженосцы с мушкетами восемнадцатого века, дальше мы — народ. По пришествии на место все смешались, только бордово-багряные монахи на фоне величественных серых гор стояли в стороне и творили молитву. Заиграли гигантские трубы дунчены. В дула мушкетов засыпали порох и резаную бумагу. Монах дал знак. Заряжающие поднесли тлеющие фитили к пороховым полкам, стрелки зажмурились. Грянули холостые выстрелы. Когда полоски бумаги упали на землю, а дым рассеялся, пять кубиков Зла странным образом оказались разбитыми.

Я навел аппарат на поверженное Зло, но кто-то мягко взял меня за локоть. Сережа Вертелов.

— Ну его, Михалыч! — и он махнул рукой.

Мы пошли в город. На чистой пустой площади лениво потягивался пыльный тибетский мастиф.

В этот вечер мы выпили любимый ром «Кукури» за одно крохотное место на земле, которое, пусть на время, избавилось от Зла.

Утром за городской стеной, у каменной изгороди, разделяющей поля, стоял мальчишка и жевал сухую китайскую лапшу «Доширак». Он  смотрел на приближающийся на фоне дымчатых Гималаев вертолет. То, что эта бескрылая железка сама летает по воздуху, его нисколько не удивляло.

 

Юрий Рост
10.03.2011

 


« »
Read more from ДАЙДЖЕСТ
5 комментариев Post a comment
  1. Valentin Mishailovich Komarov
    Мар 12 2011

    Спасибо! Очень интересно и поучительно. Ежели что, непременно побываю.

    Ответить
  2. janna
    Мар 12 2011

    ja v vostorge,priatnij slog  …spasibo .     korolevsvo     MUSTANG  !!!!!  EST TAKOE MESTO NA ZEMLE. 

    Ответить
    • admin
      Мар 13 2011

      Спасибо на добром слове!

      Ответить
    • admin
      Июл 3 2011

      По этому поводу мы отправляемся в европейский Мустанг — Карпаты!
      *! * )))

      Ответить

Trackbacks & Pingbacks

  1. ФОНД » Архив сайта » ЕСТЬ ТАКОЕ МЕСТО НА ЗЕМЛЕ

Share your thoughts, post a comment.

(required)
(required)

Note: HTML is allowed. Your email address will never be published.

Subscribe to comments