Skip to content

06.12.2015

УТОПИИ И АНТИУТОПИИ — ФАКТОР ПЕРСПЕКТИВЫ

1372406653_534320

Не плюй в колодец

Попробуем представить две семьи, живущие в пустыне. Обе — вполне славные, любящие, крепко спаянные, исполненные родственной любви и уважения. Да и друг к другу относятся доброжелательно, по-соседски. Не без соперничества, конечно, не без шумных споров и едких подтруниваний, не без стычек на межах. Живые же люди, как иначе?

У них один источник воды на двоих.

И вот родник этот начинает пересыхать.

А может, просто дети подросли, и сами уже становятся родителями, и той воды, что раньше хватало, теперь не хватает.

Вопрос: как без внешнего насилия, без колючей проволоки и КПП, где каждый должен под дулом автомата предъявлять талон на свою жалкую суточную норму влаги, без призывов к толерантности и прочих пустых словес добиться того, чтобы семьи не перессорились, не начали ненавидеть друг друга и друг другу вредить, а напротив, стали бы еще сплоченней и доброжелательней одна к другой?

Ответ только один.

Подать им идею выкопать колодец, где воды хватит на всех.

Значит — такой большой колодец, такой глубокий, что отрыть его можно лишь предельным напряжением всех сил всех членов обеих семей. Вот тогда они примутся пылинки друг с друга сдувать — и не на словах, а на деле, в поту и грязи. Ибо каждая пара рук на счету. Ибо, что ни день, будет множиться реальный опыт не взаимных столкновений и упреков, а взаимодополнения и взаимовыручки. И товарищество будет длиться, уж во всяком случае, до того момента, пока сохраняется надежда и впрямь докопаться до воды.

Это не литератущина и уж подавно не моя персональная выдумка. Еще, скажем, такой замечательный психолог, как Виктор Франкл в «Страданиях от бессмысленности жизни» отмечал: «Судя по …наблюдениям за тремя группами подростков, отдыхавших в закрытом летнем лагере, спортивные состязания не снимают, а, наоборот, стимулируют агрессию. …За все время пребывания в летнем лагере эти подростки лишь один раз перестали вести себя агрессивно, и случилось это в тот момент, когда им пришлось сообща толкать увязший в грязи грузовик, на котором доставляли продовольствие в лагерь. В пылу этой трудной, но нужной работы они буквально позабыли о своей вражде».

Конечно, когда некий, говоря обобщенно, колодец будет выкопан или, тем более, если выяснится, что воды так и нет, междусемейная конкуренция может вспыхнуть сызнова. И даже внутрисемейная. И даже вражда не исключена. Но, может, и нет. Может, за это время они все так сроднятся, что затем даже в случае всякого рода неприятностей их все равно уже не поссорить. А может, кто-то из них, пока суд да дело, откроет методику опреснения воды из близлежащего океана, и им всем вместе снова придется засучить рукава и строить опреснительную станцию…

Проблема наличия или отсутствия положительной перспективы — личной и общей — имеет самое прямое отношение к проявлению человеком и общностью людей своих самых положительных и самых отрицательных качеств.

Чтобы иметь силы противостоять собственной апатии и собственному эгоизму, как отдельному человеку, так и обществу, стране, нужно куда-то расти. Когда те общие усилия, обеспечению которых призваны служить лучшие социально ориентированные индивидуальные качества (бескорыстие, верность, самопожертвование ради общего блага, духовная и профессиональная активность, целеустремленность), способны приносить плоды, эти качества действительно могут самовоспроизводиться в обществе. Если же объективная ситуация лишает общество шанса на рост, развитие, подвиг, если появляется отчетливое ощущение того, что все усилия тщетны и ничего более нельзя создать, можно лишь так или иначе цепляться за уже созданное (тем более — созданное другими), то эмоционально манящим и социально престижным становится не свершение, а стяжание.

Когда исчезает ощущение перспективы, любые личные усилия превращаются в чистое насилие над собой и быстро затухают, завершаясь полной апатией, а то и вспышками иррационального насилия. А усилия государственные превращаются в рутину, а то и в рутинный произвол, утрачивая вдохновляющий смысл последовательных шагов в бескрайний простор. Когда достигнут и пройден предел роста, следование идеалам и предполагаемым ими добродетелям теряет наглядную эффективность, окрыляющую результативность, притягательную плодотворность. Любая неэгоистичная деятельность теперь может совершаться лишь из-под палки. Любая идеология формализуется и мертвеет. Ее одухотворяющее воздействие сходит на нет. Ее ритуалы превращаются в фарс, а ее святыни — в объекты насмешек и издевательств.

Когда люди чувствуют, что жизнь, время и их собственный труд несут их в желанное будущее, они совершенно естественным образом работают не за страх, а за совесть, рожают и пестуют детей, им ничего не стоит быть верными, бескорыстными и дружелюбными. А вот когда они чувствуют, что необоримый ток дней и месяцев за шиворот тащит их в адскую прорву, они в большинстве своем в состоянии лишь предавать, куражиться напоследок и приватизировать все, что подвернется.

Проблему осложняет еще и то, что ощущение падения в прорву может возникнуть не только из-за предчувствия вполне реальных будущих проблем. Оно достаточно быстро может быть индуцировано всего лишь неустроенным бытом, злобой дня и мрачными прогнозами тех, кому только бы сказануть нечто такое, что привлечет внимание и, выражаясь нынешним языком, поднимет рейтинг. Представление же о желанном будущем — нежный и капризный плод, в течение многих веков вызревающий на одной из самых хрупких веточек древа культуры; а вдобавок к его собственной уязвимости — именно на него, в первую очередь, набрасываются бесчисленные и разнообразные садовые вредители.

Простейшим видом обретения государством перспективы является государственное строительство и территориальная экспансия, но рост подвластного пространства и населения отнюдь не исчерпывает перечня видов роста, способных придавать смысл индивидуальной и коллективной жизни.

С вызванным утратой перспективы тупиком, сколько я понимаю, встретился в свое время Рим. Пока республика, а затем империя, шла вперед, пока защищалась от агрессии более развитых соседей, пока побеждала и объединяла народы, при всех хорошо известных издержках знаменитые римские добродетели работали. Когда окружающий мир уперся и перестал пускать империю дальше, когда установилось равновесие, римская элита начала от бессмысленности бытия впадать в апатию или куролесить кто во что горазд. Да и не одна лишь элита.

Новую перспективу открыло христианство.

Оказалось, что все лучшие человеческие качества могут приносить результат не только и не столько в мире сем, сколько в мире горнем. Положительная перспектива обнаружилась за гробовой доской. Открылся совершенно новый сияющий простор, который можно было покорить, только проявляя максимум веры, верности, честности, стойкости, бескорыстия и братской любви. Конечно, перспектива оказывала манящее воздействие далеко не в равной мере на всех. Но в целом — стремление в этот простор создало европейскую цивилизацию.

Секуляризация и Просвещение если не лишили Европу потустороннего простора, то во всяком случае серьезно поставили его под сомнение. Перспектива оказалась на грани закрытия. В этом тупике возник галантный век с его рационализмом, торжеством изящно упакованного себялюбия, беззастенчивой корысти, безудержной похоти и ядовитого, порой — откровенно злобного ерничанья надо всем, что было святынями в течение почти двух тысяч лет.

Но с поразительной своевременностью практически именно в это самое время европейская цивилизация выдвинула совершенно новую концепцию истории. Согласно ей, история не есть топтание на месте или бег по кругу, но поступательный и, что самое существенное — в значительной степени управляемый процесс восхождения из мира менее совершенного в мир более совершенный. Перспективой стал отныне не загробный рай, но посюстороннее светлое будущее.

Стоит предложить некий вариант грядущего общественного устройства, с той или иной степенью убедительности доказать желательность и возможность его построения — и, буде найдутся люди, для которых это грядущее окажется эмоционально притягательным, люди, что захотят общими усилиями попытаться достичь его, все они окажутся братьями по новой вере, дающей, как и всякая чисто религиозная вера, столь необходимый индивидууму надындивидуальный смысл бытия. Лучшие человеческие качества снова окажутся объективно востребованы. А если брат поведет себя по отношению к брату аморально, новый бог накажет: желаемое всеми братьями будущее может не сбыться.

Не приходится удивляться тому, как скоро и уверенно старые утопии пропитали все предлагавшиеся в XIX-XX веках идеальные модели сознательно конструируемого будущего. Давние мечты культуры и, не побоюсь этого слова, ее мании никуда не делись за прошедшие века и зажили в якобы рациональных моделях новой жизнью — хотя в каждой из них по-своему.

Мечты, где ваша сладость

Неверно думать, будто роль утопий исчерпывается тем, что некие не от мира сего мечтатели выдумывают некие модели, записывают их в качестве текстов, а потом люди, читая эти тексты, либо заражаются чужими мечтаниями и начинают претворять их в жизнь, либо, напротив, отворачиваются от них с отвращением.

На самом деле в утопиях культура осознает, о чем она мечтает.

Однако сама мечта начинает вызревать и ощущаться куда раньше своей текстуальной фиксации. Она — неизбежный эмоциональный ответ на те или иные особенно раздражающие элементы той или иной социальной реальности, непроизвольный порыв к их ликвидации. И, как всякая мечта, мечта об улучшенном мире представляется естественной и заманчивой для того, кто мечтает, и при том вполне может выглядеть нелепо, а то и чудовищно в глазах тех, кто мечтает о чем-то ином или не мечтает вовсе. Утопия — предельное выражение, квинтэссенция определенных тенденций данной, и только данной культуры. И если мечта укореняется достаточно прочно, пропитывает культуру достаточно долго, раньше или позже она реализуется, хотя, как правило, отнюдь не буквально.

За две с половиной тысячи лет европейская цивилизация породила мощный корпус разнообразных утопических произведений. Даже упомянуть их все здесь невозможно, да и не нужно. Достаточно, как мне представляется, припомнить лишь три фундаментальных труда: «Государство» Платона (IV в. до н. э.), «Утопию» Томаса Мора (1516 г.) и «Город Солнца» Джиана Доменико (Томмазо) Кампанеллы (ок. 1602 г.; первая публикация — 1623 г.).

Уже из них видно, что европейская цивилизация едва ли не с рождения больна, например, идеей изъятия детей из семей и передачи их специалистам, профессионалам, которые, как не раз и не два постулировалось, сумеют воспитать куда лучших граждан, чем это делают родители — неопытные, малообразованные, несвед